Отчаянная мудрость. § 13 "О Смерти"- (Часть 1).

13.
О смерти.
1. Универсальное  понимание  мира ко многому  обязывает, необходимо  просматривать историю  как фотографии,  выложенные  из альбома, определяя  порядок единственно  удовольствием  своего разума.  Но для начала  необходимо, чтобы разум  сумел найти  удовольствие  в познании истин  и только. Утехи жизни должны  быть для него  чем -  то, что уже  не должно превзойти и оставить за собою, должны  быть  единственно лишь историей.  Поэтому  вряд ли с нашей  стороны  будет такой уж  непростительной наглостью позволить себе некоторые  объяснения  относительно  понимания  нами той проблематики, в  отношении которой  мы и предприняли настоящую попытку разумности.
Мы не говорим о смерти  как о некотором символе, управляющем бытием человека с определенной  степенью достаточности и ясности. Это было бы  удваиванием самого понятия смерти в его чистом  виде. Чистый вид понятий рождается в рамках технократического анализа, не связанного с пониманием понятийности  в  рамках отдельного человека.  С точкой зрения одного  человека. Каждый как  универсум имеет  право  на универсум своей  точки зрения, но в целом само  по себе человеческое как  данность  как  факт природы  стремится к исключению  личного,  к исключению понятийно – событийного из сферы  человеческого. Оно  стремится к тому, чтобы  уйти от понимания,  связанного с личным опытом  со всем тем, что и призвано корректировать  сами по себе понятия общественного.  Человек не имеет право  на утверждение  своего  опытного начала  в сфере  общественного, оно  должно быть либо подтверждением  общественного, либо  его  негативным опровержением ( вот так  мол поступать не  следует и мы тебя об этом предупреждали), но  в целом общественное  против  индивидуальной  судьбы, против того  бытия в возможности,  которое  непонятно и  не истолковываемо  общественной формой  сознания. Поэтому  общественное  в части  сохранения  самое себя  всегда  стремится к исключению человека  как источника понятия из  самого понятия, понятийности. Заметьте, ранее в части понятия было  бесконечно  важно,  кто сказал,  и как сказал, где сказал.  Понятие  было формой  воспоминания о действительном, оно сохраняло в себе признаки однородной формы действительного, заставляя новых участников  лишь опознавать данную форму действительности,  как уже ранее существовавшую, а, следовательно,  не  враждебную и  подобную всем тем, кто причастен ему (понятию) содержанию. Понятие изначально – форма  хранения чувств  действительного. Оно следует за  действительностью, потому что  хранится в рамках  тех, кто действует, оно хранится в рамках  субъектов  действительности, персонифицирует их  сознание. Преемственность возможна  в рамках  общения, в рамках  единого  конгломерата  форм  подобия и встречности, но не  более.  На этом  основана и отсюда идет  власть  как  форма  социального отношения.  Общественное  бытие в действительности человека  делится на  группы  субъектов  хранящих, а затем и охраняющих каждая свою область понятий. В зависимости от уровня универсальности и  уровня структурного развития  понятийного аппарата, в  дальнейшем будет  зависеть,  кто станет  властью. Здесь нет и не  может  быть речи о чистых формах понятия. Каждая группировка  так же  монополизирует право толкования  круга своих понятий, таким образом она монополизирует сферу реализации  данного  бытия в  возможности. Первыми, кто нарушил все запреты  были философы, люди, мало вовлеченные  в круг  общественно значимого, но достаточно  хорошо осведомленные о  принципах и формах организации общественного. Но для нас необходимо понимать, что  в этом мире мало,  что  меняется  кроме  внешней  атрибутики. Архаичные законы бытия  остались точно такими же, как и раньше. Единственное,  что изменилось,- вместо хранителей власти, вместо тех, кто  оберегал понятия, знания и раздавал им символы; сейчас те,  кто стоит на  страже  понимания  понятий социального значения. Круг  данного  чистого понятийного  аппарата  трансформировался в  понимание  законов, в  понятие  закона, правоохранительной системы и сейчас  суды  и прочие  государственные органы осуществляют от лица  Верховного бытия в действительности  приведение  в соответствие сознание отдельных  личностей  и обществ  в соответствии с  чистотою понятийного  аппарата  действующего законодательства (норм социального общежития). Но так  или иначе  общественное не терпит формирование  нового  отличного, и тем более  уничтожающего  былое, для него это является недопустимым. Единожды  найденная удачная  форма эйдоса канонизируется и  охраняется до тех пор  пока  девиационное бытие в  действительности не докажет  обратного — того, что данная форма  подлежит однозначному  упразднению. Смерть  обрела весьма  приемлемые удобоваримые  формы  восприятия в  круге  человеческого. Похороны, ритуалы, представления о мире загробном, дыры сознания типа «бог дал — бог взял», теории детерминизма, фатума и так далее. Смерть стала узнаваема и в какой- то  степени даже управляема, более того, она стала  предсказуема, и  в некоторых случаях даже  исключаема (уровень современной медицины весьма высок). Общество  совсем исключило  боязнь смерти, страх смерти. Оно  заменило его  пониманием личной судьбы и так  далее, но в целом  оставив  в грани негативного только  одно-  причинность смерти, смерть остается чудовищной  и кажется нам чудовищем,  когда она не вписывается в причинно – следственные  связи, в наши ожидания,  вписанные в нашу Tabula rasa обществом.  Тоже стало и с кулинарным искусством  в мире  человека: кухни, фабрикаты и прочее  исключили из жизни человека всю цепь  выживания, всю цепь питания – охота, убийство добыча, труп, приготовление, поедание. Осталось только  бескровное приготовление и поедание, сопряженное только с  испражнениями, это пока еще  остается  уделом и неизменным атрибутом любого питания, хотя степень конфиденциальности и  здесь достаточно повышена  на современном уровне  развития.
Произошли  и изменения  в  чистом  понимании  смерти, она стала  формой отношения, стала некоторой  формой социальной жизни. Она не рождает ужаса  во всех и вся,  формируя таким образом представления о  равенстве  всех и вся  перед неизбежным. Смерть перестала быть формой  божественности, она стала частью жизни социума, она перестала  быть высшей точкой враждебности и  переместилась в  сферу понятийного аппарата как он есть.
Если ранее каждый человек стоял  перед данной неизбежностью, которая  могла произойти в любой момент, несмотря на  все  формы защиты  сначала от природы, а потом и  от  просто враждебных себе  подобных.  Каждый  находился на  войне и  тот,  кто понимал это выживал, кто нет – заканчивал свою жизнь  в максимально короткие сроки, то  сегодня этого нет – человек стал ближе к животному, он научился существовать в  рамках  своих представлений о жизни, в рамках социальной гарантии жизни, в рамках уверенности, что смерть  есть  некоторая «отсрочка платежа», которая не наступит  пока не будет основания- события, а именно — прожитой жизни. Современный человек видит смерть исключительно в рамках причин смерти, в тех, кто может его убить, он видит смерть  как следствие злого  умысла  кого – то против него. Смерть перестала  быть необходимостью  каждой секунды бытия,  формой  постоянного  ожидания. Она переместилась в  сферу случайности, в сферу  случайного, туда,  где нет места разумному. И, наконец, смерть стала  формой  решения социальных  проблем в отношении самое себя. Самоубийство  сегодня  прекрасная вещь  для решения  своих  проблем с обществом вообще и  с  общественным в себе в частности. Чудовищно. Социум настолько  исказил понимание смерти,  что заменил собою  понимание  жизни.
Ранее  каждый  был в состоянии так называемой войны одного против всего и  формировался именно таким образом  как  сумма  возможностей по противодействию всему  тому, что противостоит ему, не  подобно ему, не  соответствует  его представлениям о целях и задачах его бытия. Так  рождается  культура. Та сумма представлений, которая была выстроена и выстрадана сотнями сражений, и все,  что  не убьет здесь, то сделает  сильнее. Гении же просто  сегодня живут  точно так же, как  ранее жили все в эпоху становления  мира и  цивилизации. Они живут,  оставаясь враждебными любой форме  организации социальной  материи, кроме  самое  себя, всего  того, что принадлежит им  как самое себя.
Сегодня же  смерть  именно общественное бытие  в  возможности, лишенное индивидуального, неповторимого.  Поэтому человек, отрицая общественное  однозначно приходит к  пониманию, к индивидуальному пониманию  того,  что есть смерть. Он приходит к вратам ада, уничтожая заслоны  тысячелетий культуры. Кто способен на это?  Кто способен  отказать себе в удовольствии быть не  одиноким и оцениваемым, а по результатам данного оценивания  еще и уважаемым, значимым и  возможно даже вершителем судеб, человеком, определяющим  вопросы  жизни и смерти? В обмен на неизвестность, на неизвестность,  в которой  даже  ты  есть  неизвестность  в отношении бывшего знания о самом себе, ведь в данной области не действуют представления об имени, профессии, трудовом стаже, счете  в банке  и  прочее, — есть только ты и все,  что есть отрицание тебя и противоположность – смерть. Ничто из тебя не останется в этом мире  после смерти, есть только  знание о том, что  это  все конечно. А в общественном есть  форма преемственности,  есть вера миллионов в том, что смерть всего лишь переход, есть вера в то, что помимо  наличного существования существует бытие как бытие в  возможности и Стагирит, например, сейчас больше жив,  чем при своей жизни. Более  того, на стороне  общественного – доказательства  и сила убеждения, начиная от разума и заканчивая принуждением, а на  твоей всего лишь  ничего, сумма  каких – то вариаций на тему собственного духа.  Все это несколько  обескураживает и заставляет устрашиться  самого ухода  из круга  общественно – человеческого, это заставляет  увериться в  истинности  того, что  твое бытие  среди людей  есть единственно верная  форма существования. При  этом приходится обходиться силами индивидуального бытия в  возможности, которое  у каждого находится  в состоянии атрофированности; на ум не приходит  абсолютно ничего,  кроме  ритуального  приобщения к  тем формам жизни, которые и кажутся антиподами общественного, — а именно – животные, дикари и прочее. И вообще – то весьма  много умельцев переодеваются в звериные шкуры, перенимают быт животных и прочее в своем стремлении убежать от своего  бытия как человека (этакие всплески натурализма).  Многие  уходят в леса и тому  подобное, снимая с себя одежды относительности и условности мира  сего. Обычно у людей физически не  совсем развитых и  отчасти  не решающихся найти в себе  силы на отторжение  общественного, последнее  непременно ассоциируется с современным бытом и укладом и они находят отдохновение в  воспоминаниях старины и в увековечивании традиций.  При этом, данный процесс носит форму маятника, то есть  пока  есть отторжение  общественного происходит торжествование над смертью в  форме  самоутверждения, но чем ближе человек  к порогу  собственной ответственности за  все те вопросы, общественные ответы, которые он  отвергнул, тем ближе он к точке отказа от своих убеждений, потому как  не  в силах быть  вне круга человека, не способен  быть  сам человеком, «кругом человека», а уж не  быть человеком для него и вовсе  недопустимо.