Отчаянная мудрость. § 46

46.
Власть и познание – соотношение  необходимости присутствия.

Наш субъект всегда сталкивается с  соблазном организации движения самое себя к власти. Он необходимо находит удовлетворение в мысли отсутствия  необходимости доказывания. Данное желание вполне естественно, так как именно его познание обретает себя вне сферы доказывания чего – бы то ни было, он есть очевидность понимания,  и он же  есть в данном отношении полное тождество своему  пониманию окружающего в отношении самое себя как результата своего творчества.  Он пронес истину через все, через отречения и гонения, ради нее он пошел на самые большие  жертвы, предельность которых не доступна представлению большинства, тех, кто называет себя «мыслящими  индивидуумами »,  и, конечно, именно поэтому у него возникает желание обладать орудием,  способным к  перемещению его истины в сознание и бытие в действительностинеперсонифицированного круга лиц, составляющего большинство  субъектов  возможного в познании. Но, увы, это по своей природе невозможно. Наш субъект начисто лишен принципа возможности властвовать над самим собой, он выступает заложником того, что есть в нем и в силу этой причины власть публичной формы, власть, связанная в своем содержании коллективными мотивами, убиенная  коллективом как  основной результирующей своего бытия, недоступна ему априорно. И именно поэтому  властное движение, сам властный рефлекс во многом атрофирован и забыт у большинства субъектов того уровня, о котором мы говорим.

 Но остается понимание власти в отношении форм  бытия в действительности в той степени, в которой данные формы оправдывают самое себя как часть движущей причины, как то, что есть движущая причина по отношению к общей целевой, к тому, что есть целевая  как форма объективного в действительности.


 Поэтому мы опять же можем ошибиться, но отметим тот факт, что данность познания уже сама по себе является властной функцией, реализующейся в отношении нашего субъекта с тем расчетом, что  для него как объекта властного  соподчинения сам субъект власти скрыт и полностью авторизован по отношениям, как к самое себя, так и к внешней действительности бытия в возможности.

 Что является организующим началом  нашего индивидуума и как возможно избежать хаотичности в организации его бытия в действительности, при том, что вся его жизнь со стороны любого субъекта общественного бытия в возможности является полным хаосом и кошмаром?  Данный вопрос также  актуален для нашего субъекта в силу того, что для него это есть  вопрос,  собственно  говоря,  профессиональный – многократность воспроизведения бытия в возможности на определенном этапе создает для него уверенность в том, что он является своего рода  производителем данного бытия в возможности, а, следовательно, может выносить свои суждения в отношении него, при том, что он, допустим, к тому же еще  и является полярным в отношении тех или иных форм разумности в области  распоряжения и толкования, которое присуще только властному субъекту организации материи.

  Вопрос в принципиальности своей имеет единственный ответ – это, конечно же, бытие в возможности, которое в принципе  всегда реализует человека для самое себя,  и сам человек удивляется тому, какие сюрпризы приносит ему его детище, форма, в которой будет первично представлено его бытие в возможности, — в парадигме « личное бытие  в возможности – общественное бытие в возможности». Соответственно, вопрос  властности всегда ставится не между человеком и тем, что владеет им, а между человеком и обществом.  И это вопрос истинной власти, вне институтов управления общественным. Общественное  всегда стремится свести форму власти к форме  управления, к форме   реализации той или иной социальной функции, при том, что конечно же сам субъект,  стремящийся к власти, воспринимает данную социальную функцию как необходимую часть своей природы, не мысля себя вне власти, а, следовательно, и вне формы реагирования на уровне власти. Именно это и является в большинстве случаев формами властного отношения в рамках «общество — общественное», где,  с одной стороны, индивидуум   с общественным сознанием, а, с другой стороны, общество  с  формами восприятия  именно такого индивидуума и соответствующим сигнальным аппаратом (понятие девиации поведения в рамках поведения самого  индивидуума на основе восприятия  сигналов о девиации в отношении общественного бытия в возможности), или  же с  аппаратом так называемого сопротивления, то есть коррекция девиации уже реализованной в действительности.


 С этой точки зрения взращивания сильных мира сего, мы могли бы с полной уверенностью сказать, что общественное  боится всякого личного фактора познания, всякого личного фактора судьбы. Общественные механизмы познания здесь срабатывают всегда весьма  жестко и точно – наш объект опознается как враг, как  чуждый элемент для общественного организма, в дальнейшем «подыскиваются» только соответствующие мотивы, и все – исключение субъекта является автоматическим продолжением  реакции общественного.

Для нашего же субъекта необходима власть, он не может быть заложником своего  сознания,  милости своего врага, и тем более при задаче максимума  изменения своего врага  вопросы  того, каким образом необходимо построение взаимодействия становятся для него весьма сложными и вполне  абсурдными, как с точки зрения  построения стратегии личной судьбы, так и с точки зрения ожиданий в отношении творческого.

 Понимание того, что его творчество является только его формой  бытия в возможности, которая  чужда как форма реализации личного любому  другому. Субъект  наталкивается опять же на остатки общественного сознания в субъектах, которые вполне логично подводят его к выводу об  универсальной причинно – следственной связи явления окружающего к тому, что ничего  не остается и бесследно. Это вселяет вполне унылую, но точно объективированную надежду  в  гарантированности творческого признания, творческого наследования, что в свою очередь чревато расслоением форм восприятия отношения к основной группе наработанных операций, и, следовательно, крахом в итоге развития всей системы.

 Для того чтобы избежать этого, необходимо формирование вполне здравой и успешной стратегии взаимодействия с окружающим миром, с  тем или иным большинством  элементов организации  парадигм общественного бытия в возможности.

При этом так же необходимо формирование  системы, которая позволит выявлять  основания для пересмотра личного алгоритма познания, взаимодействия с общественным. Конечно же, эти  основания должны бытья  основанием  реализации  системы познания,  которая в свою очередь уже  верифицированна на том или ином  экспериментальном поле подобными ему субъектами познания. Построить данную систему в рамках какого -  либо общественного алгоритма познания просто-напросто невозможно, но и зациклить ее на тот или иной  круг универсального так же не  целесообразно, так как в данном отношении это является  невозможным с точки зрения  общественного представления о результативности. И  использование такой системы приведет лишь к продуцированию ожидания на реакцию результата (созданного в  понимании личности) при том, что данный результат в соответствии с общественными формами организации бытия в возможности и в действительности, таковым не является.


Соответственно, вопросы властности и тем более вопросы технократического использования  общественных институтов для достижения общественных целей, в рамках их поддержания  личного момента в  познании, должны быть стратегически продуманы личностью. Должны быть опосредованы ею как с точки зрения бытия в возможности в отношении личного момента в познании, так и в отношении общественного бытия в действительности на основе данного бытия в возможности.

При этом для личности здесь существует весьма серьезная опасность потери целесообразности вообще как таковой. Она внезапно осознает, что все, чем она занимается, является абсолютно бесценным, как в отношении нее самой, так и в отношении общественных форм бытия. Более того, она понимает, что именно  общественные формы познания являются ее хозяевами, той формой в которой возможно найдет себя часть того содержания, которое корреспондируется данной личностью в социум. При этом общественное именно как хозяин выбирает то, что приемлемо для понимания неперсонифицированным кругом лиц и то, что может быть вовсе  отринуто и, соответственно, определяет не только форму, но в большей степени и части – содержание того бытия в возможности, которое  будет представлять личный момент познания по прошествии того или иного периода времени. Личность же, в своем стремлении к независимости от общественного, в своем презрении к общественным формам бытия в возможности и действительности, в конечном счете, является именно формой общественного, при этом она еще  тратит всю свою жизнь на то, чтобы удостоиться чести быть приближенной к данным  формам организации материи. Соответственно, целесообразность может быть только рабской и только рабская мораль может присутствовать в отношении прогнозирования самое себя как  будущей части общественного. Оставаться в гордом одиночестве невозможно в силу того, что предполагается процесс конечности реализации будущего (индивидуальная парадигма времени), таким образом жизнь не только проходит впустую с точки зрения общественного бытия в возможности, общественных форм  взаимодействия  человека и мира, но и с  точки зрения самого субъекта в отношении его бытия в возможности как конечности его жизни и начала  самостоятельного существования самого по себе бытия в возможности. Она представляется как необходимость, которой можно подчиняться и необходимо подчиниться, но не как форма  собственно прожитой  жизни-  того архетипа познания, который присущ всем  формам  общественных животных.

 И именно в данных условиях возникает соблазн властности, вначале как форма  абсолютизации самое себя, затем только как  форма  покупки независимости в отношении самое себя, для себя как формы внеличного познания.

Наслаждение властью, наслаждение властной функцией и, соответственно, некоторая степень мщения всегда присутствует  у нашего субъекта, если он случайно наделяется властностью.  Тирания правления во многом -  безысходность именно личного момента познания. Кроме власти нашему субъекту просто не остается никаких удовольствий в отношении общественного миропорядка.