Как отменить усыновление? Самое тяжёлое дело в моей практике. Часть 1

Отмена усыновления – одна из непопулярных категорий дел в адвокатской практике.

Дело, о котором я хочу рассказать, я вела несколько лет назад. Периодически я о нем вспоминала, так как это было самое тяжелое дело в моей профессиональной деятельности. Тяжелое, в первую очередь, в эмоциональном плане.

Прежде чем взяться за него, я долго думала, во мне боролись две мысли: «ребенок должен жить в семье и усыновители, пойдя на такой шаг, несут ответственность и нужно оставить всё, как есть» и «ребенок должен жить в любящей семье». Ведь соглашаясь вести это дело, в какой-то мере я должна была взять ответственность и за судьбу этого ребенка.

Поговорив с усыновителями, выяснив все нюансы, изучив документы, я все-таки пришла к выводу о том, что ребенку не место в этой семье.

Надо сказать, что усыновители обратились ко мне в тот момент, когда иск был не только подан, но и рассмотрение дела шло полным ходом, уже была назначена психолого-психиатрическая экспертиза. Судья давила на них и всячески настаивала на том, чтобы ребенок остался в семье.

Чтобы понять ситуацию, расскажу предысторию.

Несколькими годами ранее у будущих усыновителей погиб единственный сын. Потеря сына для родителей явилась невосполнимой утратой. На тот момент жизнь для них потеряла всякий смысл, они жили ради него, вырастили доброго, умного, воспитанного, заботливого, порядочного мальчика. Поэтому когда сын погиб, родители испытали сильнейший стресс. Смысл жизни был утрачен.

Время шло, своих детей они иметь не могли на фоне стресса, а нереализованной любви, нежности, заботы, желания воспитывать детей осталось очень много.

Всё чаще эти родители стали задумываться над тем, чтобы взять в семью приемных детей. Как показал их горький опыт, воспитать и потерять единственного ребенка – это невыносимо больно. В течение двух лет они думали, размышляли, взвешивали все «за» и «против», чтобы усыновить ребенка, и наконец решились. И вроде бы осознанно решили взять двух детей.

Так будущие усыновители познакомились с ребенком (назовем его Дима). Ему было около 3х лет.

Прежде чем взять его в семью, усыновители общались с Димой около месяца. Он показался им обычным ребенком, только чересчур общительным и активным. Уже на третьей встрече он стал называть их «мама» и «папа», радовался, когда они приходили. Усыновители были безумно рады и счастливы, что так быстро нашли общий язык с Димой, и что они снова – мама и папа.

Родственники и друзья приняли Диму как их родного сына, неоднократно говорили, что у них глаза заблестели и в них появилась жизнь. Так оно и было, ведь у них появился сын. В их конкретной ситуации это было огромным стимулом для жизни.

Усыновители стремились дать Диме как можно больше тепла, любви, заботы, хотели, чтобы у него было все самое лучшее, ведь ребенок настрадался без родителей.

В скором времени они стали замечать, что если, приходя с работы, они ему что-нибудь не приносили (сладости или игрушку), ребенок начинал психовать, кричать, рычать, взгляд его был полон ненависти.

Когда они приходили с ним в гости или когда гости приходили к ним, Дима навязывал свое общение всем, всех он любит, по всем скучает, несмотря на то, что видит человека впервые. Особенно он «любил» тех, кто ему что-то дает. Бегал, прыгал по диванам, где сидят люди, мог залезть на стол во время еды, лазил по шкафам, холодильникам, вел себя как клоун, на замечания не реагировал, а только смеялся и корчил рожицы.

Усыновители старались не замечать всего этого, а скорее всего, не хотели замечать, списывали его поведение на то, что он воспитывался в детском доме, жил без родителей, с чужими людьми и ему не хватало родительской любви и внимания. Они надеялись, что со временем смогут стать для него полноценными родителями.

Практически сразу после появления в семье, Дима стал посещать детский сад. Но и там его поведение было отвратительным, хотя к нему не было предвзятого отношения, как к детдомовскому.

Во время прогулки Дима постоянно убегал с участка, в «тихий» час не давал детям спать, постоянно срывал музыкальные занятия, на замечания воспитателя не реагировал. Во время еды требовал дать ему ту еду, которую он хочет. С детьми общий язык не находил, вел себя агрессивно по отношению к ним, ко всем взрослым навязывался (например, гладил по руке, обнимал, говорил, что любит, скучает), хотя когда усыновители приходили его забирать домой, подбегал к ним, крича «мама» или «папа», обнимал их.

Вскоре не только родственники и друзья, но и посторонние люди стали делать им замечания по поводу его поведения. Усыновители постепенно начали пресекать его действия (что-то не давать, что-то не разрешать). Однако Дима стал неуправляем: он начал не только кричать, рычать, психовать, но и замахиваться руками, говорить, что он их ненавидит. Такая же реакция была в детском саду и на тех, кто ему что-то не дает или запрещает.

С течением времени отношение Димы к людям и его поведение только ухудшалось. У него появилась неконтролируемая агрессия: он мог ударить, укусить не только ребенка, но и взрослого человека (в том числе воспитателя), на замечания либо не реагировал совсем, либо реагировал агрессивно.

Если ему сказали или сделали не так, как хочет он, либо что-то касается еды, он начинал швырять стулья, тарелки, игрушки, орать. Обзывал детей и взрослых, озлоблялся, говорит о своей ненависти.

Со временем Дима стал делать только то, что хочет он, слышать только то, что хочет слышать, объяснить свои поступки не мог, не понимал или не хотел понимать произошедшего, дети не хотели с ним играть и общаться. Приходя за Димой  в детский сад усыновители каждый день слышали от детей: «Почему ваш сын так плохо себя ведет каждый день? Разве его не научили как надо себя вести?»

На Диму поступали жалобы не только от детей и воспитателей из его группы, но и от педагогов из других групп. В итоге заведующая вызвала усыновителей на беседу.

Дима не хотел заниматься ни в детском саду, ни дома, его ничего не интересовало, кроме как поесть, рисовать, посмотреть телевизор.

У Димы обнаружилась неадекватная страсть к еде: несмотря на свое телосложение и небольшой вес, он ел огромными порциями и очень часто, однако вес не набирал и при этом постоянно хотел есть. В детском саду лазил в баке для отходов и ел то, что там найдет. Просил еду у прохожих.

Он постоянно обманывал, начались случаи воровства в детском саду: он лазил по сумкам воспитателей, в шкафах у детей, без спроса брал все, что видит. При этом врал, что ему подарили.

Несмотря на то, что усыновители постоянно проводили с Димой беседы о том, что чужое брать нельзя, воровство не прекращалось. Дима говорил, что не может удержаться.

Дальше – больше. Он начал вытирает фекалии о кровать и мебель, мог испражниться на пол в комнате, при этом говорил, что это не он.

Заниматься чем-то конкретным не мог дольше 5 минут, так как не мог сосредоточиться либо понять принцип выполнения задания.

Усыновители взяли второго ребенка – девочку, в младенческом возрасте. Они думали, что этот как-то повлияет на поведение Димы. Когда девочка была поменьше, играть с ней он не хотел (неинтересно). Чуть подросла – мог ее ударить, толкнуть, так как она мешала ему играть или смотреть телевизор.

И вот сюрприз: усыновительница забеременела и родила еще одного ребенка.

Оставлять детей наедине с Димой было опасно: однажды усыновительница зашла в комнату и увидела, как Дима давил пальцами девочке на глаза, словно хотел выдавить. При этом у него было не детское выражение лица, а какая-то взрослая жестокая гримаса. И опять одно и то же, что он ничего не делал.

Димы прожил в этой семье 2,5 года. С возрастом он становился более агрессивным. Последнее время он стал нуждаться в специализированной медицинской помощи, практически постоянно ему нужно принимать медицинские препараты. Как только их отменяли, безобразное поведение и агрессия нарастали с новой силой.

Конечно же, усыновители ходили и по психологам, и по врачам. Систематически занимались с ребенком, развивали его, выполняли все рекомендации. Но ситуация только усугублялась.

И вот в один момент они поняли, что больше не могут воспитывать этого ребенка и подали иск об отмене усыновления.

Особенность иска была в том, что на протяжении нескольких страниц они обвиняли ребенка и Дом малютки в том, что им подсунули «бракованного ребенка», что их не предупредили об отклонениях в его развитии. Хотя им были предоставлены соответствующие документы и они знали, чем страдала его мать, какой образ жизни вела, как проходила беременность и роды.

Когда я со всем этим ознакомилась и побеседовала с усыновителями, то сразу поняла: с такой позицией в суде делать нечего, ее надо менять и доносить суду совсем другое.

Ведь ребенок ни в чем не виноват, он не виноват в том, что он такой.

Но об этом – в следующей части публикации.

Ваш адвокат

Минина Ольга Витальевна

+7(914) 755-15-05

Продолжение по ссылке Праворуб: Как отменить усыновление? Часть 2: позиция, доказательства, ...