В Госдуму внесён законопроект о поиске объективной истины в уголовном процессе.

Коль в судах будут искать истину, тем более объективную, то наверное это нужно делать с точки зрения гносеологии. Если идея поиска объективной истины достижима, то в новой редакции уголовно-процессуального кодекса, по правилам формальной логики и теории познания, должны быть описаны критерии определения этой самой истины. Тем не менее, перечитав поправки вдоль и поперёк, я этих критериев не обнаружил. Вместо них расплывчатые фразы о совести и честности следователя, прокурора и судьи. Мягко говоря, меня это сильно насмешило.

Как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад. За красивыми словесами скрывается явно репрессивная суть новеллы. Теперь, если следствие не доказало вину подсудимого, то судья должен будет направить дело на доследование для поиска объективной истины, вместо того, чтобы исходя из принципа презумпции невиновности, освободить обвиняемого от уголовного преследования. Такой подход к поиску этой пресловутой истины фактически отменяет презумпцию невиновности и состязательность сторон. 
Для поиска объективной истины депутатам можно было бы ввести пытки и дознание с пристрастием — думаю, что в этом случае возможно будет достичь абсолютной истины.
 
В пояснительной записки к законопроекту, автор ничтоже сумняшеся утверждает, что дескать, эта норма характерна для наших традиционных правовых воззрений, а модель права с её состязательностью и презумпцией невиновности чужда нашему менталитету. Вот, что написано дословно: “Так же не способствует установлению истины и реализованная в законе модель состязательности. Она тяготеет у чуждой традиционному российскому уголовному процессу англо-американской доктрине так называемой чистой состязательности”. Видимо борьба с гомиками и либерастами всех мастей, совсем сдвинула мозги некоторым нашим правотворцам, а возможно, они уже прочли новый учебник по истории отечества?
 
Давайте на конкретных примерах попробуем разобраться, существовали ли в нашем традиционном праве состязательность сторон и презумпция невиновности или нет. 

Для этого придётся совершить небольшой экскурс в историю. У всех народов в традиционном обществе, в так называемом обычном праве, существовало понимание преступления как личной обиды, как нанесенного бесчестья, откуда вытекало убеждение, что судить за проступки против личности и имущества следует самому потерпевшему. Потерпевший должен оправдаться от позора и сам наказать виновного. Именно отсюда и берёт начало институт состязательности в судебном процессе.

Одной из ярчайших форм этой состязательности, был так называемый “бождий суд” — судный поединок. Из обычного общинного права состязательность сторон, перекочевала в первые варварские правды (Салическую правду, Рипуарскую правду и др.).

В Судебнике Ивана III (1497 г.) и Судебнике Ивана Грозного (1550 г.) состязательный процесс является основой судопроизводства. Сторонами в нем могли выступать все члены общества, в том числе и те, кто ранее были лишены этой возможности: холопы, несовершеннолетние (даже дети на родителей). Соборное Уложение (1649 г.) не только продолжает эту традицию, но дважды (в преамбуле и в главе X «О суде») декларирует этот принцип – равного суда дня всех:«Чтобы Московского государства всяких чинов людем, от большого до меньшего чину, суд к расправа была во всяких делех всем ровна».

Исходя из этого, предусматривался отвод судей каждой стороной по мотивам родства или возможного пристрастного отношения к одной из тяжущихся сторон.

Кроме того, предусматривалась ответственность судей за вынесение «неправых приговоров», в том числе уголовная (по Судебнику Ивана IV ). Соборное Уложение ввело для судей денежное наказание: они должны были возмещать иск в тройном размере и уплачивать все судебные издержки. Проштрафившихся судей от отрешали от должности. Применялись и другие наказания. Так высшие судебные чины (бояре, окольничьи, думные люди) лишались чести, то есть всех чинов и званий, выслуженных самими и предками, дьяки и подьячие – средние и низшие чины, наказывались торговой казнью.

Суть состязательного процесса заключалась в том, что обе стороны имели на нем равные права и считались истцами. Сам процесс был одновременно и следствием и судом. Как и в обычном праве, он осуществлялся в форме диалога между сторонами в присутствии судей. Каждая сторона при этом представляла суду доказательства, выставляла свидетелей. При противоречивых показаниях свидетелей допускались присяги.

Вплоть до середины XVI в. применялся и судебный поединок. Последний назначался только по личным искам, не затрагивающим интересов государства, и строго регламентировался. Что примечательно, поединок, как форма выяснения отношений, в обычном праве просуществовала у русского народа практически до середины XX века. 

Рука об руку с состязательностью сторон идёт и принцип презумпции невиновности. В традиционном праве, того чья вина не доказана, нельзя было наказать. Пусть эта норма и не сформулирована прямо, тем не менее она следует из самого судебного устройства.

И только с развитием и укреплением государства наряду с традиционной состязательной формой процесса в Судебниках появляется и новая форма – инквизиционную («сыск» и «розыск»). Инициатива в расследовании дела и привлечении к ответственности виновного могла теперь исходить от государственного органа. Это новое, чего не было в прежнем судопроизводстве, и оно касается, прежде всего, наиболее тяжких уголовных дел: «лихого», душегубства, разбоя, тать бы с поличным и пр. Розыскной процесс становится прерогативой государства.

Позже процесс разделяется на гражданский и уголовный. Постепенно инквизиционная, репрессивная форма вытесняет состязательность из судебного процесса, достигая апогея в Советский период.
Тем не менее состязательный процесс остаётся в обычаи. В последней трети XIX — начале XX в. основные понятия обычного права трактовались, как в законах XV-XVII в., а в некоторых случаях и XI — XIII в. Таким образом, крестьяне после эмансипации понимали преступление, во-первых, не как нарушение юридической нормы, а как нарушение моральной нормы, во-вторых, как личную обиду, в-третьих, как несчастье и наказание. Этот взгляд на преступление, изжитый в законе еще в начале XVIII в., в обычном праве сохранился до XX в..

Все известные пословицы середины XIX в. отзывались об официальном законе негативно, что отражало не негативное отношение к праву вообще, а народное правосознание, согласно которому — правда, отраженная в обычае, справедливее закона. «Хоть бы все законы пропали, только бы люди правдой жили», — говорила одна пословица. В 1880-е г. А. Н. Энгельгардт указывал: «Мужик не знает «законов»; он уважает какой-то Божий закон».

До Великих реформ (1861 г.) гражданские дела и значительная часть уголовных дел в деревне рассматривались на основе обычного права; оно применялось также в городе при лакунах в законодательстве. Но и после эмансипации обычное право регулировало большой круг общественных отношений.

Внутридеревенские отношения регулировались почти исключительно обычным правом, и только отношения крестьян с другими сословиями — официальным правом. В результате этого после реформ 1861 г., когда русские этнографы и юристы серьезно занялись изучением крестьянского быта, они обнаружили, что народная юстиция, существенно расходившаяся с законом, решала 80% всех дел у 80% всего населения империи.

И эти 80 % дел у 80 % населения решались на основе обычного права, в основе которой лежал древний принцип состязательности сторон и принцип презумпции невиновности. А сейчас нам говорят, что это не свойственно для нашего права.