ЧАСТЬ 2
ПЕРВУЮ ЧАСТЬ можно прочитать по ссылке Праворуб: Психолого-педагогическая нельзя психолого-психиатрическая. Какую ...
Типичные экспертные ошибки КСППЭ по делам об определении места проживания несовершеннолетних детей
Делалась мной рецензия на заключение комиссии экспертов. Фабула дела типичная для ожесточенных «войн за детей»: в разгар бракоразводного конфликта отец фактически одномоментно и насильственно забрал троих сыновей 4-х, 10-ти и 12-ти лет к себе, полностью изолировав их от привычного дома, школы и матери. Мать месяцами не допускалась к сыновьям. В этой ситуации перед экспертами стояла классическая задача: дифференцировать действительную волю несовершеннолетних от феномена психологического индуцирования со стороны каждого из родителей. Однако анализ заключений стал свидетельством глубокого методологическом кризиса экспертного подхода.
Во-первых, в отношении всех троих детей, находящихся на принципиально разных возрастных этапах, комиссия применила идентичную непроверяемую схему: свободную беседу и неформализованное наблюдение, не зафиксированные в протоколах. По 4-летнему ребенку текст дословно совпадал со страницей заключения по 9-летнему и воспроизводил взрослый шаблон: «Цель обследования понимает правильно… Считает себя психически здоровым». Невозможно представить, чтобы четырехлетний ребенок мог «правильно понимать процессуальные цели судебно-психиатрической экспертизы» и «считать себя психически здоровым».
Во-вторых, по мере увеличения возраста детей, комиссия демонстрировала нарастающую неспособность к качественной психологической квалификации. В целом в психиатрической части исследования лишь констатировано отсутствие психических заболеваний. И никаких оснований для ответов на вопросы суда. Например, эксперты не смогли отличить детское сочинительство (фабуляцию) в нарративах отца от действительного отношение сыновей к матери. Это можно проверить только специальными тестами. Но психиатры ими не работают. Поэтому утверждения детей были приняты комиссией как доказанный факт без экспериментальной проверки. Тем самым из экспертов они невольно превратились в агентов исследуемых. Что те говорили, то и оказалось в выводах экспертного заключения.
Казалось, бы клинический психолог, входящий в состав комиссии экспертов, должен был восполнить этот дефицит инструментов исследования. Но и он не смог этого сделать. Практика показывает, что ожидания авторов идеи о ключевой роли клинических психологов на базе психиатрических стационаров в исследовании семейных споров себя не оправдывает.
Во-первых, в структуре психиатрической больницы психолог исторически и функционально занимает подчиненное положение по отношению к врачу-психиатру. Во-вторых, помещенный в стационарную среду психиатрического отделения, клинический психолог в своей каждодневной работе практически не использует инструментария для исследования детско-родительских отношений, детского развития, возрастных кризисов, специфики социализации, поэтому ему сложно оказаться экспертом по этим вопросам. В результате психологическая часть КСППЭ редуцируется до обслуживания психиатрического шаблона.
Что в итоге? С одной стороны, у суда есть документ, подписанный врачами известного центра. С другой стороны, суд был оставлен без объективного ответа на вопрос об истинных интересах развивающихся детей.
Обратная сторона медали: «клиническая слепота» психолого-педагогической экспертизы
Если в случае с судебно-психиатрической экспертизой правоприменитель сталкивается с жестким нозоцентризмом и выхолащиванием педагогического контекста, то альтернативный полюс — чисто психолого-педагогическая экспертиза (ППЭ) — демонстрирует зеркальный, но не менее деструктивный порок, и это отчасти даёт понимание авторов идеи КСПП. Назовем это «клинической слепотой» экспертов-педагогов.
Примером беспомощности внеклинического подхода стало рецензирование заключения комиссии педагогов-психологов по спору об определении места жительства двух подростков — сына 14 лет и дочери 17 лет.
Фабула типична: межродительский конфликт, сепарационный кризис, длительное нахождение детей теперь у матери под ее единоличным влиянием. Казалось бы, психолого-педагогическая оптика тут должна была раскрыться во всей полноте: вопросы выбора образовательного трека, профессионального самоопределения и подросткового взросления. Но на практике исследование опять обернулось демонстрацией глубокого диагностического бессилия, порожденного отсутствием клинической квалификации у экспертов.
Прежде всего — это поразительное несоответствие диагностического инструментария возрасту подэкспертных. Педагоги-психологи, привыкшие работать в парадигме дошкольного и младшего школьного тестирования, применяли к 14-летнему юноше и 17-летней девушке методики «Рисунок семьи» и совместную пробу по складыванию кубиков Кооса. Предложение 17-летней без пяти минут абитуриентке университета складывать детские кубики в паре с матерью под наблюдением экспертов — методический нонсенс.
При этом валидизированные стандартизированные подростковые опросники по типу методики ADOR — «Поведение родителей и отношение подростков к ним», опросники привязанности IPPA, опросники совладающего поведения экспертами применены не были.
Налицо парадокс: педагогическая экспертиза оказалась неспособна адекватно оценить именно педагогический и подростковый возраст
Ключевой водораздел между клинико-психологическими и педагогическим подходами пролегает через способность эксперта работать с такими явлениями, как пограничные состояния, психотравма и невротизация.
Суд поставил перед экспертами прямой вопрос: «Имеются ли у несовершеннолетних признаки посттравматического стрессового расстройства, невротические реакции, страх?». Ответ комиссии педагогов-психологов стал процессуальной капитуляцией: эксперты заявили, что данный вопрос «выходит за рамки психолого-педагогической экспертизы», и попросту отказались от ответа. Последствия этой «слепоты» оказались критическими.
Зафиксировав в протоколе прямую жалобу 14-летнего мальчика «Был страх, когда родители разводились...», эксперты оставили категорию «страх» на уровне бытового разговора, не провели клинической беседы, не оценили глубину стрессового расстройства, степень депрессивных проявлений и дезадаптации подростка. Не владея клиническими категориями, педагоги приняли защитное спокойствие детей за эмоциональное благополучие, упустив из виду скрытые невротические механизмы совладания с хроническим семейным стрессом.
С точностью до наоборот методологический дефицит психолого-педагогической экспертизы проявился в неспособности отличить подлинную волю ребенка от индуцированного родительского отчуждения. Руководства по судебно-психологической экспертизе требуют обязательной клинико-психологической дифференциации: является ли негативное отношение подростка к отцу результатом собственного негативного опыта общения с ним, либо это продукт внушения со стороны матери, с которой дети непрерывно проживают. Педагоги-психологи этой оптикой, как выяснилось, не обладают. Эксперты безоговорочно приняли на веру заученные тезисы подростков о том, что отец «давит и требует», а мать «во всем поддерживает».
Произошла классическая конфабуляция мотивов: эксперты подменили правовой вопрос «с кем из родителей проживать» вопросом «где подростку удобнее учиться». Стремление 17-летней девушки поступить в столичный вуз было некритично отождествлено экспертами с «осознанным выбором проживания с матерью», которая выбор поощряла этот выбор. Подростки, находясь в зависимом положении от матери, транслировали то поведение, которое гарантировало им психологическое выживание и сохранение стабильности в текущих условиях.
Итак, педагог-психолог демонстрирует отсутствие у него необходимого категориального аппарата. Он не видит психопатологических симптомокомплексов, личностных декомпенсаций родителей, скрытых зависимостей и пограничных нарушений.
Внеклинический эксперт не способен дифференцировать индуцированные установки от искренней привязанности, принимая фасадный конформизм ребенка за его подлинное «Я».
В результате суд, пытаясь уйти от грубого нозоцентризма психиатрии и назначая психолого-педагогическую экспертизу, попадает в не менее опасную ловушку: вместо глубокого исследования интересов подростка он получает поверхностный педагогический очерк, легализующий манипуляции одного из родителей и оставляющий без защиты истинное психологическое благополучие детей.
Практические рекомендации для адвокатов при ходатайствовании о назначении экспертизы
Что из этого следует для практикующего судебного юриста и какие шаги нужны для качественной экспертизы.
Шаг 1. Нужно ходатайствовать о комплексной междисциплинарной комиссии. В тексте ходатайства о назначении экспертизы следует прямо формулировать требование к персональному составу экспертной комиссии:
«Прошу поручить проведение комплексной судебной психолого-психиатрической экспертизы комиссии в составе: врача судебно-психиатрического эксперта, эксперта — медицинского (клинического) психолога и эксперта — детского (возрастного) психолога». Обоснование для суда: психиатр необходим для исключения клинических рисков и психопатологии у родителей; клинический психолог — для выявления скрытых расстройств личности, индуцирования и травмы; детский (возрастной) психолог — для оценки соответствия воспитательной среды актуальным задачам возраста ребенка (учеба, социализация, кризис сепарации).
Шаг 2. Следует принудить экспертов к точному предмету исследования через формулирование вопросов, выносимых на их разрешение. Ведь эксперты обязаны следовать логике и методологии вопросов суда. Если адвокат копирует из старых баз дежурные вопросы: «Имеются ли отклонения? Каково отношение ребенка к родителям?», он гарантированно получит психиатрический копипаст.
Вопросы должны носить прогностический и деятельностный характер
1. «Имеются ли у несовершеннолетнего признаки психологического индуцирования со стороны кого-либо из родителей, искажающие его подлинную эмоциональную привязанность и самостоятельность волеизъявления?»
2. «Соответствуют ли воспитательные стили каждого из родителей возрастным психологическим потребностям ребенка (указать точный возраст)?»
3. «Каков психологический прогноз изменения условий воспитания и проживания: сохранение или изменение места жительства каждого из детей с точки зрения непрерывности образовательного трека, социальных связей и эмоционального благополучия?»
4. «В какой степени родительские модели сторон способны обеспечить успешное прохождение ребенком актуального возрастного кризиса [сепарации / полоролевой идентификации / адаптации к школе]?»
Где же поставить запятую в формуле «Психолого-педагогическая нельзя психолого-психиатрическая»?
Судебная практика долго пыталась сделать выбор в пользу одного из слов, порождая то педагогическую беспомощность перед лицом психопатологии, то холодный психиатрический конвейер.
Правильный процессуальный ответ заключается в устранении самого противопоставления: «Психолого-педагогическая и клиническая: их нельзя разделять в спорах о детях».
Только междисциплинарный синтез, объединяющий клиническую бдительность к скрытым деструкциям и педагогическую чуткость к взрослению конкретного ребенка, способен вернуть судебной экспертизе ее подлинное предназначение — служить защите высших интересов растущего ребенка.
