Преданность

Когда в детстве ребенок  счастлив и спокоен, мир проходит рядом с ним, как калейдоскоп добрых чудовищ и прекрасных волшебников, когда нет- лики жизни иногда пристально  смотрят ему в лицо.
 
Это случилось, когда  мне было лет 6. Мы жили в самом обычном  советском дворе, в нем играли в домино, пили пиво, щелкали семечки добрые бабушки и хорошо, терпимо относились к детям. Мы часами играли с друзьями в полевайки, войны и так далее. Двор был магическим  местом собственности, он принадлежал только нам,  принадлежал безраздельно, абсолютно, ибо существовал  в таком  качестве  только для нас. Все было гармонично и так прекрасно. Деревья, старые лавочки, приветливые соседи и, конечно, такие же, как мы верящие в  собственность мира – дворовые животные, те же дети.
Я уже не помню имя этой собаки и с трудом  могу сказать, что это была за порода, — «дворняга», но она жила у нас во дворе столько, сколько я себя помнил. Она подбегала к нам приветливо махала хвостом, и казалось еще миг и ее  тощая морда скажет: «привет, малыш, я так рада тебя видеть, у тебя все будет хорошо!». Она никогда  не попрошайничала у детей, у взрослых – да, но у нас никогда, даже не всегда брала еду, когда мы ее кормили. Кусок нашего Детства.
Все любили ее. За всеми она бегала, всех провожала. Если заходил во двор чужой, она считала своим долгом проводить его и пару раз деликатно гавкнуть в сторону коренных жителей, предупреждая о чужаке. Это была гармония отношений, идиллия.
В то самое время, когда это случилось, у нее появился живот, мы все ждали щенков, а родители, когда мы спрашивали о щенках иногда в шутку «разрешали» нам, когда это случится взять хотя бы одного в дом…
 
Ранее утро, октябрь, юг России, тепло. Выглядывая за окна первого этажа, я увидел дедов за домино, соседку сверху, пару мужчин у машин, дворника. Она сидела как обычно в центре двора на парковке для машин и дружелюбно оглядывала своих соседей.  Во двор  вошли двое мужчин, у одного из них был сочок, как мне тогда показалось, только намного больше, чем для рыбы. Они шли прямо к ней, а она сидела и смотрела на них спокойно. Дальше я не смотрел в окно, я взглянул туда только когда услышал визг и лай. Я не помню ни этих двоих, ничего вокруг, я видел только ее глаза. Она смотрела на меня  с такой мольбой и с таким отчаянием, ее уносили в этом сочке, беременную, готовую разродиться, запутавшуюся в сетке и отчаянно тявкающую как щенка. Она смотрела прямо мне в глаза. Я хотел кричать, позвать на помощь … но они все просто были рядом. Лай перешел в вой, сама жалость жила где- то  там сбоку. Плакал ли я? Наверное, не помню.

С кем бы я ни говорил потом, все сожалели о том, что это случилось, все сожалели о ней, все те, кто был там, сокрушались, что никто не помог…Чудовища.

 Только потом я понял – таков род людской.