"Кривое" обвинение по ст. 199 УК РФ повлекло возвращение уголовного дела прокурору

Плотно «подсел» на уголовные дела об уклонении от уплаты налогов организациями. Радует меня это? Вряд ли. Потому что никто ничего в них не понимает и не хочет понимать.

С одной стороны, государству нужны деньги, и оно активно лезет в карман к гражданам. С другой, граждане предпочитают или «забить», потому что в тюрьму реально мало кто садится, или откупиться, благо государство в этом направлении ковры расстилает, вводя в закон все новые способы освобождения от уголовной ответственности для тех, кто заплатит. 

В этой ситуации недоимки насчитываются «по беспределу», а уголовное преследование используют как рычаг давления на неплательщика. Надо ли в этой ситуации следователю что-то устанавливать, доказывать? Суду надо разбираться?

В итоге происходит следующее (все описанное ниже совершенно неприлично для чтения приличного человека, но других слов подобрать не могу, а поскольку тема специфична и интересна только закаленным профессионалам или прожженным «коммерсантам», то и не буду). Итак, делаются такие дела следующим образом. 

Следователь открывает дело, снимает штаны и обильно испражняется в него. Дела обычно многотомные, укладываются в коробки. Получается несколько коробок дерьма. 

Эти коробки отвозятся в суд, складываются в углу кабинета судьи. Вонь оттуда доносится, и, разумеется, открывать их судья не собирается, поскольку знает, что там. Звонит следователю, чтобы «флешку» привез с обвинительным заключением, из которого сляпает приговор, благо подсудимый не возражает («ну, не посадят же»). О гражданском иске в несколько десятков миллионов он старается не думать («как-нибудь потом»).

Но иногда находятся особо упорные обвиняемые и их занудные адвокаты, которые начинают лезть в эти коробки, ковыряться в них, заставлять судью ковыряться. Для судьи довольно быстро становится очевидным, что там не сникерсы. 

Проталкивать это содержимое вперед на приговор в ситуации активности защиты чревато. Каков выход? Правильно, швырнуть коробки с содержимым обратно следователю. 

И здесь надо вспомнить добрым словом О. А. Егорову, не без участия, я думаю, которой Мосгорсудом и районными судами Москвы были выработаны основания для этого, о чем уже писал. 

И это при полном безразличии к теме со стороны Верховного Суда РФ, от которого весь 2019 год ждали заранее анонсированного постановления Пленума с разъяснениями, как надо применять ст. 199 УК РФ, а дождались практически дословной копии предыдущих разъяснений аж 2006-го года. То есть, 13 лет прошло, жизнь поменялась, экономика содрогнулась от серии кризисов, мудрецы Верховного Суда на год засели, чтобы все как следует обдумать и разжевать судьям, а в итоге дали поручение секретарю переписать старое, поменяв пару слов местами. Позорище, конечно. 

Егорова О. А. в этой ситуации проявила уместную санитарно-гигиеническую брезгливость к продуктам жизнедеятельности следователей и постаралась обезопасить от них своих подчиненных. И это не взирая на устремления руководителя СКР, регулярно ставящего себе в заслугу количество денег, «отжатых» у «коммерсов» по этим уголовным делам. 

Итак, что же сделали московские судьи? Они в шаблоне обвинения, повсеместно применяемом следователями, выявили ряд системных ошибок, влекущих применение ст. 237 УПК РФ, то есть возвращение уголовного дела прокурору в связи с невозможностью его рассмотрения и постановления по нему приговора.

Еще раз: 

1. следователями по всем делам при формулировании обвинения используется абсолютно дурацкий шаблон, потому что (см. выше) никто ничего в них не понимает и не хочет понимать, 
2. он содержит ряд ошибок — законный приговор из него не сделаешь,
3. незаконный приговор судье не нужен (см. выше),
4. увидев эти ошибки, судья может смело возвращать дело прокурору.

И это практически по 100% уголовных дел в Москве. А может, и не только (шаблоны — они такие, подвижные и живучие, как сперматозоиды). 

И именно об этом я сказал год назад обратившемуся ко мне очередному обвиняемому по ст. 199 УК РФ. А дальше мы с ним решили провернуть авантюру, которая закончилась успешно, но повторять этот трюк я больше не буду. 

Коробки с его уголовным делом в тот момент были как раз на пути из следствия в суд. И мы договорились, что в суде я участвовать не буду, и в содержимом коробок ковыряться не буду. А вместо этого пусть он мне даст только обвинение (10 страниц) и за небольшую копеечку я с учетом вышеизложенного выну дело из суда и верну следователю. 

Получив обвинение, ожидаемо увидел там уже известные мне ошибки, написал от имени обвиняемого ходатайства о возвращении уголовного дела прокурору (см. приложение). 

Теперь забавное. Дело поступило в тот самый Басманный суд, НО к тому самому судье Сафиной Ю. Р., которая является в Москве заводилой в формировании практики возвратов этих дел прокурору. То есть, я писал ходатайства на основании во многом ее же практики. Ее же языком ей писал, что вселяло надежду. 

Надежда оправдалась, хоть и не быстро в связи с карантином. Через 9 месяцев суд родил постановление о возвращении уголовного дела прокурору, а к концу тяжелого 2020-го Мосгорсуд его «засилил» (см. приложение). 

P. S. На каком деле я изучал эту «возвратную» практику Мосгорсуда? На том самом. Оно еще живо, и даже ни разу производство по нему не приостанавливалось. Ему пошел уже 5-й год, в суд оно заходило трижды, борьба продолжается, о ней — в одной из следующих публикаций.

P. P. S. Теперь парадокс защиты по этим уголовным делам. Поскольку, как я уже сказал, никто ничего в них не понимает и не хочет понимать, абсолютно беспомощным может оказаться адвокат, специализирующийся на налогах, но слабоватый в уголовном процессе. Его в высшей степени квалифицированные рассказы со ссылками на НК РФ и арбитражную практику не будут восприняты уголовным судьей, который разговаривает на языке УПК РФ.

Отсюда лайфхак — защита возможна только на уголовно-процессуальном языке, и здесь уголовный адвокат имеет серьезное преимущество перед налоговым. Увы. Толще надо, жирнее, памятуя анекдот про «слишком тонкую шутку для нашего цирка» и его прикладное значение в уголовном процессе.