Одиннадцать лет и шесть месяцев. Приговор, о котором невозможно забыть.
Когда я знакомлюсь с новым уголовным делом, всегда удивляюсь цифрой срока наказания и думаю, как человек перенес это событие.
Но здесь впечатлила другая цифра — количество дней, в течение которых мой будущий доверитель оставался без квалифицированной юридической помощи. Более четырех суток.
Для суда это дело давно стало прошлым. Доказательства были собраны, подшиты в тома, исследованы и положены в основу приговора. Бежицкий районный суд Брянска назначил Виктору по десять лет лишения свободы за каждый из двух эпизодов. После частичного сложения получилось одиннадцать лет и шесть месяцев, триста тысяч рублей штрафа и колония строгого режима.
Брянский областной суд оставил приговор без изменения.
С такой историей ко мне и обратились.
Вступать в дело после такого приговора очень тяжело. К этому времени у каждого спорного документа уже есть судебное подтверждение его значимости, у каждого обвинительного вывода — место в общей картине. Чтобы добраться до первоначального события, приходится снимать эти слои один за другим.
Я начал с изучения материалов, которые должны были показать, как защищали Виктора.
Его адвокат приезжал из Санкт-Петербурга. Мама Виктора сама отправилась в город на Неве, чтобы найти человека, которому могла доверить судьбу сына. Почему именно там?
Вероятно, расстояние от местного следствия казалось обещанием независимости. Такое объяснение я слышал от доверителей не раз. Мне оставалось посмотреть, во что это обещание превратилось в деле.
В представленных материалах дела я не обнаружил никакой активности адвоката. Виктор на следствии и в суде защищал себя сам.
Протокол заседания о продлении содержания под стражей в суде. Здесь защита должна была, как минимум, обозначить свою позицию: решался вопрос о том, останется ли человек за решеткой еще на несколько месяцев. Конечно можно заранее предвидеть результат, но оставление защитником этого вопроса на усмотрение суда – это не защита!
Эта запись не объясняла всей работы адвоката. Возможно, какие-то обстоятельства остались за пределами переданных мне материалов. Но она заставляла читать дальше с особым вниманием. Если защита уступила инициативу в вопросе о свободе доверителя, как она действовала там, где формировалось само обвинение?
Так я вернулся к утру 11 августа 2017 года.
В шесть часов тридцать минут в Дятьково сотрудники полиции остановили троих человек, приехавших на такси. Оперативная работа началась еще летом. Теперь людей, которых связывали с распространением наркотиков, задержали.
При личном досмотре Виктора оперативник обнаружил и изъял iPhone 5.
У другого задержанного нашли пятнадцать полимерных свертков, перемотанных черной изоляционной лентой. Внутри находилось растительное вещество. Этот человек пояснил, что свертки принадлежат ему и содержат наркотики. У него также изъяли телефон.
Уже здесь следовало разделить обстоятельства, которые впоследствии легко сливались в одну обвинительную историю: трое приехали вместе; свертки обнаружены у одного; телефон изъят у другого. Что именно сделал каждый? Чем подтверждается совместный умысел? Какие данные существовали до задержания?
Но первым меня заинтересовало даже не это.
Где рапорт о выявленном преступлении? Где регистрация сообщения в книге учета сообщений о преступлениях?
В изученных материалах я их не обнаружил.
Зато появилась административная история. Виктора и других фигурантов подвергли административному аресту. Человек находился под контролем полиции, а сбор материалов о наркотиках продолжался.
Эти две линии шли рядом. Одна объясняла, почему задержанный лишен свободы. Другая создавала доказательства для будущего уголовного дела.
13 августа в изъятом телефоне обнаружили переписку в интернет-приложении: сообщения о местах тайников с наркотиками. iPhone 5 стал одним из центральных предметов дела.
От него расходились следующие документы: осмотр, компьютерно-техническая экспертиза, диски с информацией, сведения о телефонных соединениях. Позднее они будут лежать в разных томах, каждый под своим названием. Но их происхождение вело к одному предмету, изъятому в раннее утро в Дятьково.
Поэтому для защиты было необходимо восстановить всю последовательность работы с телефоном. Кто получил к нему доступ? Как были зафиксированы обнаруженные сведения? Что связывало сообщения и тайники именно с Виктором? В каких условиях он давал объяснения?
Ответы следовало искать тогда, пока обстоятельства можно было проверить непосредственно, а не спустя годы по готовому приговору.
Виктора вывозили для проведения оперативных мероприятий, в наручниках. Более четырех суток с момента задержания он оставался без возможности воспользоваться квалифицированной юридической помощью. Между тем появлялись материалы, значительная часть которых, по моей оценке, основывалась на его признательных показаниях.
У человека, лишенного свободы, каждое произнесенное слово может получить продолжение, которого он не предвидит. Объяснение превращается в протокол допроса подозреваемого, допрос подозреваемого – в обвинение. Когда вступает в дело адвокат, несколько таких звеньев уже соединены в единую цепь. В этом деле соединение происходило особенно быстро.
Уголовное дело возбудили лишь 16 августа, в шестнадцать часов. В постановлении фигурировали уже точные наименования и массы веществ: 610,754 грамма альфа-ПВП и 125,381 грамма метанона (ТМСР-2201), которые связывали со вторым задержанным.
Точность до тысячных долей грамма производит впечатление. Но, сопоставляя документы, я обнаружил вопрос, который этой точностью не разрешался: метанон у этого человека, согласно изложенным обстоятельствам первоначального изъятия, не был обнаружен. В рапорте оперативника говорилось еще о растительном веществе и других свертках, а их дальнейшая судьба оставалась неясной.
По данной категории дел нужно скрупулезным образом устанавливать путь каждого объекта. Что изъяли? Как упаковали? Кому передали? Что поступило на исследование? Каким документом объясняется появление каждого вещества в обвинении?
Такие вопросы выглядят скучными лишь до тех пор, пока от ответов на них не начинает зависеть срок лишения свободы.
Следом обнаружилась еще одна особенность. Четыре ключевые комплексные химические экспертизы назначили оперативные сотрудники. Поручений следствия, как и начальника органа дознания, которые объясняли бы их полномочия на эти действия, в изученных материалах я не нашел.
С постановлениями о назначении экспертиз обвиняемых ознакомили значительно позднее — в период с 20 декабря 2017 года по 17 января 2018 года.
Исследования уже состоялись. Защите предстояло оценить, какие права обвиняемых были затронуты и как это влияло на возможность использовать заключения. Однако своевременной реакции защитников на эти обстоятельства я в материалах не было.
Изучая дальше дело, я все чаще замечал попытки обвиняемых разобраться в происходящем самостоятельно. Они строили версии, искали нарушения, старались объяснить противоречия. Рядом находились адвокаты по соглашениям, но в ходатайства по делу эти усилия не превращались.
Следствие тем временем оформляло результаты оперативной работы в уголовное дело. То, что возникло в первые дни, обрастало протоколами и другими оформительскими материалами. К началу судебного рассмотрения перед судом лежала уже законченная обвинительная картина.
И все же суд давал возможность проверить ее.
Свидетелей можно было расспросить о задержании, досмотрах, телефонах, обнаружении тайников. Выяснить, кто видел первоначальную упаковку, кто участвовал в изъятии, кто и при каких обстоятельствах получил сведения о местах закладок. Сопоставить показания с документами, предложить объяснить расхождения.
Вместо этого показания центральных свидетелей оглашались.
Из протоколов следовало, что свидетели не явились. Однако сведений об их надлежащем вызове я в материалах не обнаружил. Организация явки шла через руководителей оперативных сотрудников, а когда людей в суде не было, их прежние показания зачитывали. Защита соглашалась.
Для меня здесь возникал самостоятельный вопрос о законности и основаниях оглашения. Проверялось ли, почему свидетель отсутствует? Какие меры предпринимались для его вызова? Почему защита согласилась на оглашение показаний свидетелей вместо возможности задать реальные и неприятные для обвинения вопросы?
Протоколы следственных допросов не освещали множество фактов, содержали лишь только то, что в него когда-то внес следователь. Расспросить реальных людей защита не пожелала.
Постепенно я понял, в чем для меня заключалась тяжесть этого дела. Речь шла о целом ряде обстоятельств, которые можно было поставить перед следствием и судом. Но в материалах, которые я изучал, не было видно, чтобы защита последовательно добивалась их проверки.
Каждое упущение по отдельности не объясняло приговор. Нельзя утверждать, что одно ходатайство или один вопрос обязательно привели бы к оправданию, но на вероятное смягчение участи подсудимых можно было рассчитывать. Но без этой работы спорная версия обвинения проходила очередную стадию беспрепятственно.
Потом состоялся приговор. Затем апелляция оставила его без изменения. Те вопросы, которые не прозвучали своевременно, теперь приходилось поднимать перед судом, уже имевшим перед собой два решения о виновности Виктора.
После моего вступления в процесс интерес к делу проявил прокурор. В кассации его представление было удовлетворено: срок Виктору уменьшили на шесть месяцев.
Для человека в колонии полгода свободы имеет огромную цену. Я не собираюсь ее обесценивать. Но этот результат не снимал вопросов о том, что происходило в первые дни после задержания и как складывалась доказательственная основа дела.
История Виктора возвращает меня к выбору адвоката. Его мама искала защитника далеко от Брянска, надеясь найти независимость, опыт, готовность бороться. Географию проверить легко: она написана в адресе. Гораздо труднее заранее понять, как человек будет действовать, когда потребуется возразить следователю или суду.
В изученных мною материалах осталась короткая запись: вопрос о продлении ареста защитник оставил на усмотрение суда, а рядом с ней — длинная история бездействия адвоката, за которым последовал приговор.
Я мог читать эту историю в любом порядке, возвращаться к началу, сопоставлять даты и искать пропущенные звенья. Виктор такой возможности тогда не имел.
В те первые дни ему нужен был человек, который сделал бы это за него.
Я и дальше буду рассказывать о делах, в которых адвокаты не нашли те нити, за которые следовало потянуть. Иногда такая нить — одна дата, одна подпись или вопрос, оставшийся без ответа. Потянешь за нее — и привычная картина обвинения начинает расплетаться. Главное — заметить ее вовремя, пока за человека еще можно бороться, а не только рассуждать о том, что было упущено.
В этом деле была еще одна «фишечка», которую можно было разыграть в суде первой инстанции, но попытка ее применения в суде кассационной инстанции осложнила жизнь судьям нлишь а полтора часа обсуждений в совещательной комнате. Конечно же о ней расскажу на Конференции!
Полгода все же скинули. Удовлетворив кассационное представление прокурора. Мои доводы обошли стороной. Ну и на этом спасибо...
Рейтинг публикации:
«
