О сложной игре участников уголовного процесса, где каждый пытается уменьшить свои риски, но в итоге помогает создать общую обвинительную конструкцию Или почему вопрос «признаваться или не признаваться?» не имеет простого ответа
Эта публикация является продолжением цикла статей о механизмах, которые влияют на развитие уголовного дела.
В предыдущей публикации я писал о том, почему обвинение нередко расширяется уже после возбуждения уголовного дела: появляются новые эпизоды, дополнительные квалифицирующие признаки, меняется объём обвинения, увеличивается число участников.
Комментируя мою предыдущую публикацию о причинах расширения обвинения в ходе расследования уголовного дела, коллега Сергей Валерьевич Филиппов задал вполне резонный вопрос:
«У меня только один вопрос — а непризнание вины, что-то поменяет для обвиняемого в положительную сторону?»
Вопрос действительно интересный. Потому что на первый взгляд ответ кажется очевидным: если признание может ухудшить положение обвиняемого, значит, правильная стратегия — всё отрицать.
Но уголовный процесс устроен несколько сложнее.
Непризнание вины само по себе не является гарантией положительного результата. Если доказательства объективно подтверждают обвинение, простое отрицание не изменит ситуацию. Более того, бывают дела, когда признание действительно соответствует интересам обвиняемого: позволяет показать раскаяние, объяснить обстоятельства произошедшего, признать отдельные обстоятельства дела, продемонстрировав готовность сотрудничать со следствием и учесть это при решении вопроса о наказании, учесть смягчающие обстоятельства.
Но проблема возникает тогда, когда признание становится не результатом продуманной стратегии защиты, а попыткой быстрее закончить неприятную ситуацию. Именно об этом я хотел бы поговорить в продолжение предыдущей публикации. Потому что в сложных уголовных делах признание имеет значение не только как отношение человека к предъявленному обвинению.
Оно меняет саму структуру дела.
Почему человек хочет признаться
Любой человек, оказавшийся внутри уголовного преследования, стремится вернуть ощущение контроля над ситуацией. Особенно если он впервые сталкивается с системой, где решения принимают другие люди. Следователь определяет направление расследования. От его действий зависит объём обвинения, порядок проведения следственных действий, момент окончания расследования, направление дела в суд.
В такой ситуации естественным становится желание найти простой выход. Человек думает:
«Если я всё объясню, меня поймут».
«Если я покажу, что не скрываюсь, ко мне отнесутся лучше».
«Если я признаю свою ошибку, дело быстрее закончится».
И это вполне человеческая логика.
Как справедливо отметил Сергей Валерьевич Филиппов, неопределённость иногда психологически тяжелее, чем даже неблагоприятный, но понятный результат. Проблема только в том, что уголовный процесс оценивает не только сам факт признания. Он оценивает информацию, которую это признание содержит. Для обвиняемого это может быть объяснение ситуации.
Для следствия — источник новых направлений расследования.
Почему в сложных уголовных делах признание приобретает особое значение
Речь идёт не только об экономических преступлениях. Хотя именно в делах со сложной доказательственной базой этот эффект особенно заметен.
Это могут быть экономические и коррупционные преступления, киберпреступления, Интернет-мошенничество, преступления в сфере электронной коммерции и финансовых операций, а также уголовные дела, где существенное значение имеют цифровые доказательства: переписка, данные устройств, журналы событий, электронные документы, сведения информационных систем, результаты применения специальных технических средств, СТС НПИ и мероприятий СОРМ.
Но общий механизм характерен практически для любых сложных уголовных дел:
— многоэпизодных;
— с несколькими участниками;
— с распределением ролей;
— с длительным периодом событий;
— со сложной фактической картиной.
Особенность таких дел заключается в том, что следствию часто приходится восстанавливать произошедшее не по одному очевидному доказательству, а по множеству отдельных элементов. Особенно это заметно в делах, где основой обвинения становятся цифровые следы. В отличие от классического вещественного доказательства, цифровая информация редко говорит сама за себя.
Наличие файла ещё не объясняет, кто и зачем его создал. Факт входа в информационную систему не всегда показывает, кто и с какой целью совершил действие. Переписка не всегда раскрывает весь контекст отношений между людьми. Банковская операция показывает движение денег, но сама по себе не всегда объясняет экономический или преступный смысл этой операции. Даже если все эти сведения получены законно и процессуально правильно закреплены, они требуют интерпретации.
Необходимо объяснить суду, что именно произошло. И здесь признание одного из участников приобретает особую ценность.
Признание как связующая конструкция
До появления признательных показаний у следствия могут быть отдельные факты. Есть документы. Есть переписка. Есть технические данные. Есть финансовые операции. Есть действия разных участников.
Но между ними может отсутствовать очевидная связь. Признание одного участника позволяет эту связь создать. Он рассказывает:
— кто участвовал;
— какие отношения существовали между людьми;
— кто принимал решения;
— какую роль выполнял каждый участник;
— как развивались события.
После этого отдельные доказательства начинают восприниматься иначе.
Перевод денег становится не просто переводом, а частью описанного механизма. Переписка становится не просто набором сообщений, а подтверждением определённых договорённостей. Техническое действие становится не просто фактом, а элементом определённой роли. Важно понимать: это не означает, что любая версия, изложенная в признании, автоматически является истинной.
Но она становится понятной. А понятная версия всегда имеет преимущество перед набором разрозненных фактов. Потому что суду необходимо не просто исследовать документы. Суду необходимо понять, что произошло.
Игра последовательных признаний
Особенно сложная ситуация возникает в делах с несколькими участниками.
Здесь я часто вспоминаю классическую «дилемму заключённого». Хотя реальная ситуация гораздо сложнее.
Это не два человека и два варианта поведения. Это несколько участников, каждый из которых обладает разным объёмом информации и преследует собственные интересы.
Один хочет избежать наиболее тяжкой квалификации. Другой стремится доказать, что его роль была второстепенной. Третий пытается показать, что он выполнял только указания. Четвёртый рассчитывает получить более мягкое отношение за сотрудничество. Каждый принимает решение исходя из собственного положения.
Но каждый понимает: если другой участник уже рассказал следствию определённую версию событий, его собственное положение становится хуже.
Возникает ощущение, что следствие уже знает больше, чем он. Что другие участники уже объяснили свою роль. Что молчание больше не защищает. И тогда появляется желание первым рассказать свою версию.
Показать, что именно он не является главным виновником. И на этом этапе следствие получает возможность использовать различия в интересах участников.
Показания одного становятся основанием для проверки другого. Версия одного превращается в вопросы к другому. Противоречия между показаниями становятся новым направлением расследования. Фигуранту могут объяснить, что другие уже дали показания. Предложить объяснить возникшие противоречия. Предложить рассказать свою версию событий. Насколько точно при этом передаётся содержание показаний других лиц, подозреваемый обычно проверить не может.
Он принимает решение в условиях неполной информации.
Именно поэтому последовательные признания способны изменить положение всех участников дела.
Как признание одного участника формирует доказательственную конструкцию
В сложном уголовном деле проблема часто заключается не в отсутствии доказательств. Проблема в том, что эти доказательства могут быть разрозненными. Суд видит большое количество документов, электронных данных, экспертных заключений и показаний. Но ему необходимо понять, как всё это связано.
И здесь признания участников могут сыграть ключевую роль. Один рассказывает о своей роли. Другой подтверждает отдельные обстоятельства. Третий объясняет последовательность действий.
Объективные данные занимают свои места. Показания подтверждаются перепиской. Переписка подтверждается техническими сведениями. Технические сведения подтверждаются отдельными действиями участников. Возникает система взаимных подтверждений.
И тогда суду значительно проще прийти к выводу о виновности.
Не обязательно потому, что каждый отдельный элемент обвинения доказан абсолютно и безупречно. А потому, что вся конструкция в целом становится понятной.
Судья видит мотив. Видит роли участников. Видит последовательность действий. Видит результат. Разрозненные доказательства получают своё место в общей картине.
Именно здесь появляется то самое внутреннее убеждение суда.
Почему это влияет на наказание
Внутреннее убеждение суда имеет значение не только для решения вопроса о виновности.
Оно влияет и на оценку роли каждого участника, степени общественной опасности деяния и, соответственно, на назначение наказания.
Когда перед судом находятся отдельные спорные доказательства, защита может ставить вопросы о противоречиях, альтернативных версиях событий и различном толковании отдельных обстоятельств. Именно в этом и заключается одна из главных задач адвоката: не просто отрицать обвинение, а показать суду, что имеющиеся доказательства могут иметь и другое объяснение, что отдельные элементы обвинительной версии не складываются в единую непротиворечивую картину.
Поэтому давать подробные признательные показания без предварительного согласования с защитником может быть крайне рискованно. Не потому, что любое признание обязательно ухудшает положение обвиняемого, а потому, что именно адвокат на стадии судебного рассмотрения будет использовать обнаруженные противоречия, несоответствия и альтернативные объяснения.
Подробно об этом я уже писал ранее в публикациях о рисках «добровольных» признаний и о том, почему желание быстро объяснить ситуацию нередко приводит к тому, что человек сам формирует доказательственную базу против себя. Поэтому стремление «просто всё объяснить» без оценки процессуальных последствий может привести к неожиданным результатам. Ведь именно в этом и заключается одна из главных задач адвоката: не просто отрицать обвинение, а показать суду, что имеющиеся доказательства могут иметь и другое объяснение, что отдельные элементы обвинительной версии не складываются в единую непротиворечивую картину. Если же сам обвиняемый в ходе подробных объяснений заранее устраняет часть этих противоречий и предлагает следствию готовую логическую схему событий, возможности для такой работы существенно сокращаются.
Следователь, получая признание, получает не только признание определённых обстоятельств. Он получает объяснение всей ситуации с позиции самого участника. И если это объяснение впоследствии будет положено в основу обвинительной версии, защите уже значительно сложнее работать с отдельными доказательствами вне этой конструкции.
Именно поэтому вопрос не должен ставиться примитивно: «признаваться или молчать». Правильный вопрос другой: какие именно сведения сообщаются, какие последствия они создают для всей доказательственной картины и как они будут использованы в дальнейшем. Когда же перед судом последовательная картина с мотивом, распределением ролей и подтверждением из нескольких источников, изменить восприятие дела значительно сложнее.
Суд не наказывает человека за то, что он не признал вину. Но суд принимает решение, исходя из той картины событий, которая сформировалась при рассмотрении дела.
А признания участников иногда становятся тем элементом, который превращает сложный набор данных в логичный рассказ.
Значит ли это, что всегда нужно молчать?
Нет. Такой вывод был бы неправильным.
Как неправильным является универсальный совет: «Признайтесь — и всё закончится быстрее».
Именно поэтому признание нельзя рассматривать только как одно из доказательств по уже существующему обвинению. В сложном уголовном деле оно часто становится источником новой информации, которая требует проверки.
И здесь возникает тот же механизм, о котором я писал в предыдущей публикации о расширении обвинения. Расследование продолжается, потому что в его ходе обнаруживаются новые обстоятельства. А новые обстоятельства, в свою очередь, становятся основанием для продолжения расследования, проведения дополнительных следственных действий и возможного изменения объёма обвинения.
Получается своеобразный процессуальный механизм:
— расследование продолжается, потому что обнаруживаются новые обстоятельства;
— новые обстоятельства оправдывают продолжение расследования.
Признание одного участника в такой ситуации может стать тем элементом, который запускает дальнейшее движение дела: появляются новые лица, новые эпизоды, новые версии событий и новые направления проверки.
Поэтому вопрос: «Признаваться или не признавать?» слишком простой.
Настоящий вопрос: «Какие последствия для всего уголовного дела будут иметь сведения, которые сейчас получает следствие?»
Рейтинг публикации:
«
появляется желание первым рассказать свою версиюУважаемый Владимир Владимирович, в делах с несколькими соучастниками это становится одной из ключевых проблем и если между защитниками разных обвиняемых нет взаимопонимания и оперативного взаимодействия, риск «наговорить лишнего» многократно повышается.
Мне не единожды доводилось участвовать в «многолюдных» и многоэпизодных делах, и взаимодействие между адвокатами складывалось по-разному. Если защитники оказывались знакомы между собой (да ещё и являлись праворубцами) и могли согласовать «пределы признаний каждого», общий результат оказывался значительно лучше первоначально прогнозируемого.
Однако, бывали и обратные ситуации, когда адвокаты не могли достичь хоть какого-то взаимопонимания, и каждый действовал в одиночку, даже не информируя коллег о том, что их подзащитные успели наговорить следователю, и в этом случае итоговый результат порой оказывался хуже ожидаемого, причём для всех подсудимых... (smoke)
Уважаемый Иван Николаевич, однако, в многофигурантных делах взаимодействие между защитниками действительно может создавать дополнительные риски.
Честно говоря, даже с хорошо знакомыми адвокатами мне крайне редко удаётся согласовывать какие-либо «пределы признаний» каждого участника. И признаюсь — я обычно и не стремлюсь к такому взаимодействию.
Причина достаточно проста: позиции наших доверителей в подобных делах чаще всего расходятся. Даже если на поверхности интересы обвиняемых выглядят похожими, при более глубоком анализе почти всегда возникают различия: кто был инициатором, кто принимал решения, кто какую роль выполнял, кто какие обстоятельства готов признавать.
Кроме того, любые попытки согласовывать содержание показаний между участниками — достаточно рискованная тактика. И это даже без учёта того, что любые непроцессуальные контакты с другими участниками дела требуют согласия самого доверителя.
С коллегами, конечно, есть смысл обмениваться информацией организационного характера: уточнить дату и время процессуального действия, перенос заседания, иногда обсудить вопросы, связанные с процедурой, личностью следователя или организацией исследования доказательств. В отдельных случаях можно обсудить вопросы вызова свидетелей. Но и здесь есть процессуальные ограничения: кто заявил свидетеля, тот первым его допрашивает, а о вызове свидетелей стороны всё равно заявляют в установленном порядке.
А вот согласовывать позиции по существу — это уже совсем другая история.
Как я неоднократно писал, задача адвоката — защита конкретного доверителя, а не сохранение общего благополучия всех участников уголовного дела. Судьба других обвиняемых меня интересует только в той мере, в какой она влияет на положение моего подзащитного.
Если анализ доказательств показывает, что разграничение ролей участников позволяет снизить ответственность моего доверителя за счёт более точного установления роли других лиц, я буду использовать эту возможность - интересы доверителя первичны.
Между защитниками в одном деле может быть профессиональное взаимодействие, но не союз обвиняемых против следствия и суда.
Отдельная тема — первоначальные представления некоторых обвиняемых о «правилах поведения» между соучастниками. Особенно это встречается у молодых людей, которые до первого серьёзного контакта со следствием живут в некой дворовой системе координат: «своих не сдаём», «каждый отвечает за себя», «никто ничего не докажет».
Но эти представления обычно достаточно быстро рассыпаются после первых же контактов со следователем и оперативными сотрудниками. В реальной процессуальной ситуации каждый начинает оценивать уже не абстрактную «солидарность», а собственные риски: возможную квалификацию, срок наказания, меру пресечения, объём доказательств против себя.
В моей практике такие ситуации встречаются не так часто, поскольку ко мне обычно обращаются не молодые участники групповых преступлений, а лица по более сложным уголовным делам, где мотивация участников обычно иная: сохранить бизнес, репутацию, имущество, профессиональный статус. Но механизм остаётся тем же — в условиях уголовного преследования индивидуальный интерес почти всегда начинает преобладать над первоначальными договорённостями между участниками.
Уважаемый Владимир Владимирович, конечно же ни о каком союзе обвиняемых против следствия и суда речи не идёт, но в некоторых делах, определённый уровень взаимопонимания между подельниками и информационное взаимодействие между их защитниками вполне возможно.
Уважаемый Иван Николаевич, согласен. Определённый уровень взаимопонимания между участниками процесса действительно возможен, и на практике обычно не составляет какой-то особой сложности. В конце концов, все участники защиты понимают, что чрезмерное усердие в попытке помочь только себе может достаточно быстро ухудшить положение всех остальных.
Наверное, исключения здесь чаще бывают у совсем молодых адвокатов, которые ещё не успели увидеть, чем заканчиваются некоторые «гениальные» процессуальные ходы. Но в моей практике такие встречаются редко.
В своём комментарии я, разумеется, предупреждал не вас и не коллег, а возможных доверителей. Потому что именно у них иногда возникают весьма своеобразные представления о том, как должен работать уголовный процесс и что способен сделать адвокат.
Диапазон фантазий бывает впечатляющий: от «вы там все против меня сговорились» до противоположной крайности — «я дам вам денег, а вы сделайте так, чтобы подельник всё взял на себя». Иногда клиент одновременно подозревает всех участников процесса в заговоре и считает, что этим же людям можно предложить организовать нужный ему результат. Человеческая логика в условиях стресса иногда демонстрирует удивительную гибкость.
Поэтому задача адвоката часто не только в защите от обвинения, но и в том, чтобы вернуть доверителя из мира процессуальных фантазий в реальность.
Особенно это встречается у молодых людей, которые до первого серьёзного контакта со следствием живут в некой дворовой системе координат: «своих не сдаём», «каждый отвечает за себя», «никто ничего не докажет»Уважаемый Владимир Владимирович, наверное это действительно проблема молодого поколения, которое чаще всего даже не догадывается, что если следователь задаёт какой-то конкретный вопрос, то скорее всего он уже знает на него принципиальный ответ, но ему нужно получить и закрепить подробности.
Со временем и опытом появляется понимание того, что по любому «невинному» запросу или требованию, уже можно в общих чертах понять, какие данные уже есть у проверяющего, и ради чего затевается проверка, а все «дворовые» представления действительно быстро рассыпаются, когда дело доходит до документов и фактов.
Уважаемая Ольга Николаевна, согласен. Причём таких типовых ситуаций, когда человек впервые сталкивается с уголовным преследованием, достаточно немного.
↓ Читать полностью ↓
Одна из самых распространённых — участие в чужом преступлении «за компанию» или из желания попробовать что-то без понимания последствий. Например, кажется забавным что-то взять у зазевавшегося продавца или прохожего, особенно когда рядом друзья и возникает ощущение, что это всего лишь шутка. Но затем выясняется, что камеры, свидетели и показания участников превращают эту «шутку» в вполне реальное уголовное дело.
Другая распространённая история — участие в распространении наркотиков через так называемые закладки. Часто молодые люди считают, что нашли лёгкий способ заработать, что они находятся внизу цепочки и никто их не поймает. Но для следствия важна не самооценка роли участника, а фактическое участие в общей схеме.
Ещё один большой блок — конфликты с тяжкими последствиями. В силу возраста, отсутствия опыта контроля эмоций, иногда употребления алкоголя и неумения решать конфликты иначе, обычная ссора может закончиться тяжким вредом здоровью, хотя изначально никто не планировал таких последствий.
Отдельное направление — преступления, связанные с Интернетом. Здесь особенно сильно работает иллюзия виртуальности: человеку кажется, что действия в сети менее реальны, чем в обычной жизни.
Сюда относятся различные виды Интернет-мошенничества (ст. 159 УК РФ), использование чужих аккаунтов и банковских инструментов, участие в схемах в качестве дропов, неправомерный доступ к компьютерной информации (ст. 272 УК РФ), а также дела, связанные с распространением запрещённой информации, в том числе материалы и переписка сексуального характера с участием несовершеннолетних (ст. 135, 242, 242.1, 242.2 УК РФ).
Встречаются и ситуации, когда человек через Интернет попадает под влияние других лиц, получает «простые задания», не оценивая их реального содержания и последствий. Это может быть участие в поджогах, передача информации, выполнение действий за деньги, использование своих счетов или аккаунтов в чужих схемах.
Общая проблема во всех этих случаях одна: до первого контакта со следствием человек оценивает ситуацию через имеющийся жизненый опыт, обычно очень небольшой. Кажется, что «никто не узнает», «ничего серьёзного не произошло», «я только немного помог», «это было в Интернете, значит, не по-настоящему».
Но документы, технические данные, переписка и показания быстро меняют эту картину.
И только вовремя вошедший в дело адвокат может помочь человеку не превратить одну ошибку в ситуацию, которая поломает всю дальнейшую жизнь.
Проблема в том, что к моменту появления защитника нередко уже проходят первые часы «увлекательной беседы» с оперативными сотрудниками, часть иллюзий успевает рассеяться, а главное — уже имеется адвокат по назначению и первые объяснения либо показания могут быть даны и процессуально закреплены. Исправлять последствия таких разговоров значительно сложнее, чем изначально правильно выстроить линию поведения.