«То есть Вы хотите сказать, что…». Как следователь меняет смысл показаний, почти не меняя слов

Откуда взялась эта публикация

Эта статья является продолжением небольшого цикла о фактической механике уголовного процесса.

Я уже писал о том, почему желание «побыстрее признаться и закончить всё это» иногда приводит к совершенно противоположному результату; почему признание способно не только подтвердить уже существующее обвинение, но и помочь следствию достроить общую картину дела; почему обвинение в ходе расследования имеет неприятное свойство расширяться; и почему обычный жизненный опыт человека иногда начинает работать против него.

В последней из этих публикаций мы довольно долго спорили с одним коллегой. Коллега опытный, много лет работал следователем, сейчас адвокат. Мы вообще спорим регулярно и по самым разным вопросам.

Имя его в этой публикации я сознательно называть не буду. Не потому, что пытаюсь сохранить страшную тайну. Все приведённые ниже реплики написаны публично, добровольно, и желающий при помощи нехитрых навыков OSINT довольно быстро обнаружит исходную дискуссию.

Просто статья не о человеке.

Она о способе ведения разговора.

Причём сразу оговорюсь: я совершенно не утверждаю, что мой оппонент сознательно использует в обычной профессиональной дискуссии какие-то «следовательские технологии». Возможно, это просто профессионально сформировавшийся способ мышления.

Человек слышит чужой тезис. Переформулирует его. Проверяет, что из него следует. Усиливает слабое место. Предлагает собеседнику согласиться с получившимся выводом. Получает уточнение. На основании уточнения строит следующий вопрос.

Для профессионального спора это вообще неплохая техника.

Для допроса она приобретает совсем другое значение.

Именно поэтому я в какой-то момент перестал торопиться заканчивать наши дискуссии.

У меня вообще есть такая не самая приятная привычка. Когда оппонент идёт по интересной логической дорожке, я не всегда считаю необходимым сразу ставить перед ним знак «прохода нет».

Я когда-то уже писал о своём стиле работы в суде: лёгкие провокации на грани фола, но за моими словами обычно что-то кроется. Да, трудно со мной следствию .

Вот примерно так произошло и здесь. Мне стало интересно не только то, кто из нас прав в споре.

Мне стало интересно наблюдать, как именно меняется предмет спора от одной реплики к другой.

Тем более что на этот раз передо мной оказался материал, которого адвокату никогда не хватает при рассказе о допросах.

Главная проблема: допрос невозможно показать читателю

Представим обычную ситуацию. Доверитель после нескольких часов судебного допроса из клетки подсудимого говорит:

— Я совершенно не это говорил.

Открываем протокол. Там вроде бы нет ничего фантастического. Фамилии правильные. События знакомые.

Отдельные фразы человек действительно произносил. Никаких инопланетян следователь ему в показания не добавил.

Но доверитель продолжает:

— Нет. Слова вроде мои. Но смысл был вообще другой.

И вот объяснить постороннему человеку, как это произошло, значительно сложнее. Мы можем показать ему протокол. Но протокол уже является конечным продуктом допроса. Мы не слышим, как возникла конкретная формулировка. Какой вопрос ей предшествовал. Что человек сказал за пять минут до этого.

Как следователь повторил его ответ. Какая маленькая дополнительная посылка появилась в следующем вопросе.

Где допрашиваемый просто кивнул на часть длинной фразы. Где начал спорить уже внутри предложенной следователем конструкции вместо того, чтобы отказаться от самой конструкции.

В публичной письменной дискуссии всё значительно удобнее.

Есть исходная реплика. Есть ответ. Есть следующая реплика.

Можно буквально вернуться на два комментария назад и посмотреть кто именно впервые произнёс конкретную мысль.

И вот здесь начинается самое интересное.

Сначала появляется «тот, кто разбирается хуже»

Спор начался с вполне безобидного вопроса о специализации адвокатов. Я написал, что если конкретный вопрос значительно лучше знает другой коллега, то совершенно нормально проконсультироваться с ним, а в сложном случае и привлечь его к работе. В ответ получаю:

«Зачем доверителю оплачивать работу двух юристов и зачем в деле нужен тот, кто разбирается хуже?»

Обратите внимание на небольшое изменение.

Я говорил: один адвокат лучше знает конкретный узкий вопрос.

Вопрос уже построен иначе: один адвокат разбирается лучше, второй — хуже.

На первый взгляд разница невелика. Но это уже не одно и то же.

Я могу хуже конкретного коллеги разбираться в пенсионном законодательстве и одновременно значительно лучше него понимать вопросы допустимости цифровых доказательств, тактики допроса или оценки компьютерной экспертизы.

У двух специалистов могут быть просто разные функции. Но после переформулирования мне уже предлагают объяснять:

— Зачем вообще нужен тот, кто хуже?

Предмет спора немного изменился. В обычной дискуссии ничего страшного.

Я могу остановиться и сказать:

— Нет. «Лучше знает конкретный вопрос» не равно «другой является худшим специалистом в этом деле».

На допросе человек такую разницу замечает далеко не всегда. Например:

— Я периодически интересовался, как выполняется работа.

— То есть Вы контролировали его действия?

— Ну, в определённом смысле, конечно, смотрел...

Всё.

В разговоре уже появилось слово «контролировал».

Причём предложил его не допрашиваемый.

«Получается, что…»

Но значительно интереснее оказалось продолжение. Я объяснил, что вижу две разные ситуации.

Если приходит совершенно новый человек с вопросом, которым явно лучше занимается другой специалист, проще сразу направить его к этому специалисту. Если же человек пришёл именно ко мне, давно меня знает, является прежним доверителем, знакомым или родственником знакомых, я могу остаться рядом с ним и после подключения профильного коллеги. Потому что доверяет он в первую очередь мне. Потому что я немного знаю особенности этого человека.

Потому что понимаю, как он воспринимает информацию, насколько точно исполняет рекомендации, где склонен проявлять ненужную самостоятельность.

Это, кстати, в уголовном деле бывает совсем не мелочью. И вот получаю следующий вопрос практически дословно:

«Получается, что доверителя, пришедшего «с улицы», отправите к юристу по специализации, а условно «своего» — нет?
То есть посторонний человек может рассчитывать на более профессиональную помощь, чем близкий?»

На первый взгляд вопрос вообще сформулирован в пользу постороннего доверителя. Но для меня он интересен именно тем, какую новую систему координат вводит в разговор. До этого момента я вообще не сравнивал профессиональность помощи «своим» и «чужим». Речь шла о доверии и разных организационных моделях работы.

Теперь появляется новая ось:

«свой — чужой — качество профессиональной помощи».

А вот дальше возникает уже крайне неприятная для любого практикующего адвоката конструкция.

Я начинаю объяснять: 

— своему человеку я уделю больше личного внимания;

— останусь рядом;

— дополнительно проконсультируюсь;

— помогу разобраться;

— остановлю от ненужных действий;

— потрачу на него больше собственного времени.

И следующий смысловой шаг сделать уже очень легко: «Понятно. Значит, для своих Вы стараетесь по-настоящему, а если пришёл посторонний человек, можете взять его дело и отработать уже не так тщательно».

Или совсем грубо: «Для своих работает хорошо, а для остальных — на отвяжись».

Коллега этой фразы буквально не произносил. И именно это здесь важно.

Подобные конструкции опасны не тогда, когда следователь прямым текстом говорит человеку:

— Вы недобросовестно исполняли обязанности.

Такое утверждение легко отрицать.

Значительно интереснее, когда следователь создаёт логическую рамку, внутри которой подобный вывод начинает выглядеть естественным продолжением собственных ответов допрашиваемого.

Я говорил о различии человеческих отношений. Через один вопрос разговор уже идёт о различии профессиональной помощи. Ещё несколько вопросов — и мне приходится доказывать, что я не делю доверителей на тех, для кого работаю добросовестно, и тех, кому достаточно кое-как отработать полученный гонорар.

Хотя исходного тезиса об этом не было вообще. Вот это уже очень похоже на допрос.

Посредник, которого никто не просил

Дальше я поясняю, что знакомому доверителю иногда полезно дополнительно объяснить происходящее, ответить на возникающие после встречи вопросы, остановить какую-нибудь внезапно родившуюся «гениальную» идею.

Ответ:

«Получается, что юристу, к которому Вы отправили доверителя, нужен посредник для общения, некий коммуникатор? Получается, Вы считаете, что коллега не сможет найти общий язык с доверителем?»

Снова сравним. Исходный тезис:

я дополнительно помогаю знакомому человеку понимать происходящее.

Новая версия: профильному адвокату необходим посредник.

Ещё через несколько слов: профильный адвокат неспособен самостоятельно найти общий язык с доверителем.

Я этого не говорил. Но теперь мне уже приходится объяснять, почему я не сомневаюсь в коммуникативных способностях другого адвоката. То есть я защищаюсь от утверждения, автором которого сам не являюсь.

Для интернет-спора это даже весело. На допросе бывает не очень.

Не приписать факт, а изменить его оценку

Представим совершенно нейтральную фразу руководителя:

— Петрова я давно знал и поэтому по некоторым вопросам разговаривал с ним непосредственно.

Следователь:

— То есть к Петрову у Вас было особое отношение?

— Нет, почему особое? Просто давно знакомы.

— Но с ним Вы общались чаще, чем с другими?

— Возможно, чаще.

— Поэтому возникающие у него проблемы Вы старались решать лично?

— Какие-то вопросы действительно обсуждали.

— То есть к его проблемам Вы относились внимательнее, чем к проблемам остальных поставщиков?

И вот человек уже вынужден объяснять, почему он не относился предвзято к остальным.

Хотя пять минут назад говорил только: «Я давно знал Петрова».

Ни одного нового события следователь не придумал. Он сделал другое.

Он постепенно поменял оценочную рамку события.

«Давно знаком» превратилось в «особое отношение».

«Чаще общались» — в «уделял больше внимания».

А «уделял больше внимания» уже почти готово превратиться в «к остальными относился хуже». Логически последнее из первого вообще не следует. Но психологически переход выглядит достаточно естественно.

«Контролировать специалиста» и «не доверять специалисту»

Дальше в нашей публичной дискуссии появляется ещё более чистый пример.

Я пишу, что при подключении профильного коллеги могу остаться рядом с доверителем, чтобы помогать ему и не терять общую картину дела.

Получаю:

«После этого какая функция «юриста первичного приема» — контролировать профильного специалиста? А зачем тогда к нему отправил доверителя, если не доверяешь и считаешь нужным контролировать?»

Разбираем конструкцию.

Я сказал: остаюсь рядом с доверителем. В вопросе это превращается: контролирую другого адвоката. Затем появляется ещё один вывод: если контролирую, значит, не доверяю.

Получается цепочка:

остался в деле → контролирует коллегу → не доверяет коллеге.

Первое утверждение моё. Второе появилось в вопросе. Третье выведено уже из второго.

И вот мне приходится писать:

— Нет. Я ему доверяю. Я вообще не его собирался контролировать.

То есть я уже защищаюсь от утверждения, которого сам никогда не делал.

На допросе подобные переходы иногда происходят очень быстро.

— Вам было известно, что Иванов занимается этим направлением?

— Да.

— Вы проверяли его работу?

— Иногда смотрел результаты.

— То есть контролировали?

— В пределах своих обязанностей, наверное.

— Почему при осуществлении контроля Вы не пресекли нарушение?

И вот теперь наличие «контроля» уже никем не обсуждается. Оно стало исходной предпосылкой следующего вопроса. А человек вынужден объяснять уже другое:

почему он не пресёк нарушение, которое якобы обязан был обнаружить в ходе установленного предыдущим вопросом контроля.

Особая красота: следующий вопрос опирается уже не на Ваши слова

На мой взгляд, это вообще центральный механизм. Один неудачный вопрос редко создаёт серьёзную проблему.

Человек поправил формулировку. Следователь задал следующий. Пошли дальше.

Проблема возникает, когда следующий вопрос строится уже не на первоначальном ответе допрашиваемого, а на интерпретации, которую сам следователь внёс в предыдущий вопрос.

Получается своеобразная смысловая лестница.

Исходная ступень ещё принадлежит допрашиваемому. Каждая следующая от неё отличается совсем немного. Но через пять-шесть шагов расстояние становится огромным.

Например:

— Я знал старый пароль.

— То есть после увольнения у Вас сохранялась возможность доступа к системе?

— Теоретически учётную запись могли отключить не сразу.

— Значит, техническая возможность войти в систему некоторое время сохранялась?

— Возможно.

— Вы понимали, что сохраняете доступ после прекращения полномочий?

— Я сказал только, что помнил пароль.

— Но возможность использования этого доступа у Вас была?

— Если запись не отключили, технически, наверное, была.

Через несколько минут разговор уже идёт внутри конструкции: «после увольнения лицо сохраняло доступ к информационной системе».

Хотя первоначальный факт был гораздо скромнее: «человек помнил пароль».

А это, мягко говоря, не одно и то же. Пароль может быть известен. Учётная запись может быть заблокирована. Доступ может требовать второго фактора. Права могут быть отозваны. Система может быть недоступна извне.

Но если человек начал отвечать внутри предложенной конструкции, ему приходится потом постепенно отвоёвывать смысл обратно.

Следствие же обычно движется в противоположном направлении.

«Нужен посредник? Значит, коллега сам не справится?»

Следующий фрагмент нашей дискуссии почти лабораторный.

Я объясняю:

если я хорошо знаю доверителя, моё участие иногда полезно ещё и потому, что после разговора с профильным специалистом у человека появляются дополнительные вопросы, сомнения и иногда совершенно безумные идеи.

Это обычное дело.

Каждый практикующий адвокат видел доверителя, который после двухчасовой консультации вышел, всё понял, согласился, а вечером позвонил со словами:

— Я тут подумал. А что если завтра сам съезжу к следователю и всё ему объясню?

Поэтому иногда второй знакомый человеку адвокат действительно полезен хотя бы как предохранитель от внезапного прилива процессуального творчества.

В ответ:

«Получается, что юристу, к которому Вы отправили доверителя, нужен посредник для общения, некий коммуникатор?
Получается Вы считаете, что коллега не сможет найти общий язык с доверителем, раз для коммуникации нужны еще и Вы?»

Смотрим ещё раз.

Исходное: я дополнительно помогаю доверителю. Переформулированное: адвокату нужен посредник. Следующий вывод: без посредника адвокат не способен найти общий язык с доверителем.

И я опять объясняю, почему не сомневаюсь в способностях коллеги. Хотя вопрос о его коммуникативных способностях первоначально вообще не обсуждался.

Это очень характерная конструкция: к факту добавляется предполагаемая причина, а потом человека спрашивают уже об этой причине как о его собственном утверждении.

На допросе:

— После разговора Вы позвонили Петрову?

— Да.

— Хотели уточнить, правильно ли он Вас понял?

— Хотел обсудить ситуацию.

— То есть Вы сомневались, что он понял Ваши указания?

— Нет, я этого не говорил.

Но категория «сомневался» уже появилась.

Ещё один вопрос:

— Почему тогда потребовалось дополнительно разъяснять ему Ваши указания?

И человек снова оправдывается внутри чужой конструкции.

Ложная развилка

Есть ещё один чрезвычайно эффективный вариант:

дать человеку два ответа, оба из которых содержат нужную следствию предпосылку.

Простейший пример:

— Вы не сообщили об этом потому, что забыли или потому, что решили скрыть?

Человек начинает вспоминать, почему не сообщил. Но существует третий ответ:

— Я вообще не должен был этого сообщать.

И четвёртый:

— Я об этом не знал.

И пятый:

— Я сообщил.

Но человеческий мозг устроен довольно лениво. Если ему предложили выбор А или Б, он очень часто начинает выбирать между А и Б.

Вместо того чтобы спросить:

— А почему я вообще должен выбирать из ваших вариантов?

Усиление тезиса

Ещё один пример получился из совершенно побочной части разговора. Я написал, что стоимость моих услуг несколько выше, чем «в среднем по больнице».

В ответ получил:

«Откуда такое позиционирование, что Вы более высокооплачиваемый специалист чем другие?»

Опять маленькая разница.

«Мои услуги стоят немного выше некоторого известного мне среднего уровня» и «я более высокооплачиваемый специалист, чем другие адвокаты» не являются одним утверждением.

Во второй версии мой тезис стал значительно категоричнее. Появилось сравнение практически со всеми «другими».

Появился оттенок профессиональной претензии. Теперь уже удобно спросить:

— А с чего Вы решили, что Вы более высокооплачиваемый специалист, чем остальные?

И снова я вынужден обосновывать более сильное утверждение, которого первоначально не делал.

На допросе усиление тезиса встречается постоянно.

Допрашиваемый:

— Я предполагал, что он мог знать об этом.

Следователь:

— То есть Вы считали, что он был осведомлён?

— Возможно.

Через несколько вопросов:

— Когда Вы поняли, что Иванов достоверно знает о происходящем?

«Предполагал, что мог знать» незаметно превратилось в «понял, что достоверно знает». Каждый отдельный переход небольшой. Именно поэтому он работает.

Иногда помогает хороший абсурд

Был в нашей дискуссии и совсем прекрасный пример.

Я написал, что если ко мне пришёл знакомый человек, мне трудно просто дать ему телефон специалиста и полностью дистанцироваться от его проблемы.

Коллега предложил аналогию.

Если у него друг стоматолог, а у него самого заболело ухо, то странно будет, если друг вместо направления к ЛОРу начнёт лечить ухо бормашиной.

Риторически прекрасно. Только судьба распорядилась несколько ехидно.
 У меня действительно когда-то заболело что-то в районе уха. Я пришёл к ЛОРу. ЛОР посмотрел и отправил меня к стоматологу. Стоматолог удалил зуб мудрости, что-то ещё подлечил — и боль прошла. Так что с конкретной аналогией получилось неловко.

Но для нашей темы она интересна другим.

Мой тезис: «Я останусь рядом и привлеку специалиста».

В аналогии он превратился: «Я сам полезу бормашиной лечить заболевание, в котором ничего не понимаю».

Это уже классическое усиление позиции оппонента до формы, которую значительно проще опровергать.

В судебном споре такой приём называется хорошей риторикой.

На допросе он может стать способом заставить человека отрицать крайнее утверждение и при этом незаметно согласиться с более мягкой частью.

— Вы утверждаете, что вообще не контролировали деятельность подразделения?

— Нет, я не утверждаю, что вообще ничего не контролировал...

Спасибо. Теперь можно обсуждать, что именно контролировали.

Иногда меняется не факт, а его название

Очень показательной оказалась и наша маленькая дискуссия о скидках.

Я говорю:

— Близкому человеку иногда беру меньший гонорар.

Оппонент:

— По сути, вы просто дарите ему часть своих денег. Почему тогда не взять полный гонорар, а потом подарить деньги?

С экономической точки зрения логика понятна. Но произошло любопытное преобразование.

Скидка превратилась в дарение денег. Экономический результат может быть сопоставимым.

Социальный смысл действия совершенно разный. На допросе такая замена терминов гораздо опаснее.

— Я попросил его вернуть деньги.

— То есть предъявили требование?

— Ну, попросил рассчитаться по долгу.

— Требование сопровождалось указанием на последствия отказа?

Через некоторое время бытовой разговор уже начинает жить внутри совершенно другой понятийной конструкции.

Особенно неприятно, когда новое слово имеет уголовно-правовое значение. Человек описывает факт обычным языком. Следователь предлагает для него термин. Человек соглашается. А через полгода в суде оказывается, что он «сам именно так характеризовал свои действия».

Вопрос может быть формально правильным и содержательно опасным

И здесь мы подходим к УПК РФ. Часть 2 ст. 189 УПК РФ запрещает задавать наводящие вопросы. В остальном следователь свободен при выборе тактики допроса. ст. 190 УПК РФ устанавливает правила протоколирования показаний, в том числе их изложение от первого лица и по возможности дословно, а также фиксацию вопросов и ответов в последовательности допроса. 

Но реальная проблема значительно шире школьного примера наводящего вопроса:

— Ведь именно Вы взяли эти деньги?

С таким вопросом всё слишком просто.

Значительно интереснее:

— Правильно ли я понимаю, что после этого Вы решили проверить действия Иванова?

Человек раньше слова «проверять» не употреблял.

Но вопрос выглядит как обычное уточнение.

И ответ:

— Да, но я хотел только...

уже подтверждает предложенную формулировку.

Поэтому я бы не сводил эту проблему только к процессуальному запрету наводящих вопросов. Есть более широкая техника:

вопрос не подсказывает конкретный ответ, а подсовывает смысловую рамку, внутри которой человеку предлагается отвечать.

И иногда это значительно эффективнее.

Самый опасный момент — когда Вы начинаете объясняться

Люди вообще очень любят объяснять. Особенно умные. Особенно образованные. Особенно руководители. Особенно те, кто привык, что в обычной жизни умеет убедительно формулировать мысли и добиваться понимания.

Следователь говорит:

— То есть Вы понимали, что Ваши действия нарушают установленный порядок?

И нормальный человек вместо:

— Нет. Из моих слов это не следует.

начинает:

— Понимаете, порядок был вообще очень сложный, там существовало несколько внутренних документов, но фактически все работали иначе...

Прекрасно. Теперь у следствия есть:

— порядок;

— понимание его существования;

— фактическое отступление от него;

— сведения о том, что так работали и другие лица;

— названия внутренних документов;

— возможно, ещё несколько фамилий.

Человек хотел опровергнуть один тезис. И добровольно принёс материал для пяти новых направлений проверки. Я именно поэтому и писал раньше, что жизненный опыт иногда мешает защите. В обычной жизни хороший подробный ответ снимает недопонимание.

На допросе хороший подробный ответ иногда создаёт ещё три страницы будущего обвинительного заключения.

Как возникает показание, которого Вы вроде бы не давали

Представим условный допрос.

Человек говорит:

— Иногда я оставался в офисе позже остальных.

Следователь:

— То есть могли находиться в помещении один?

— Иногда да.

— Компьютеры сотрудников в это время оставались там?

— Конечно.

— Значит, технически Вы могли подойти к любому из них?

— Физически, наверное, мог.

— И воспользоваться компьютером, если он не был заблокирован?

— Если не был заблокирован — наверное.

— То есть возможность получить находившуюся там информацию без присутствия других сотрудников у Вас имелась?

— Теоретическая возможность, наверное, была.

А потом мы читаем:

«Оставаясь после окончания рабочего дня один, я имел возможность бесконтрольно пользоваться компьютерами сотрудников и получать находившуюся на них информацию».

Человек возмущается:

— Я такого предложения не говорил!

Действительно. Целиком — не говорил.

Но:

оставался?

Да.

Один?

Иногда.

Компьютеры находились?

Да.

Подойти мог?

Физически мог.

Если не заблокирован, воспользоваться технически возможно?

Возможно.

Получилась удивительная вещь. Почти каждое отдельное слово принадлежит допрашиваемому. А смысл целой конструкции — уже нет. Вот это я называю дрейфом смысла.

Авторство вывода постепенно исчезает

На первом этапе вывод предлагает следователь:

— То есть Вы контролировали?

Допрашиваемый отвечает:

— Ну, если в таком смысле...

На втором этапе формулировка уже используется как установленная:

— Каким образом осуществлялся контроль?

Допрашиваемый рассказывает детали.

На третьем:

— Кто ещё участвовал в контроле?

Появляются фамилии.

На четвёртом:

— Почему, осуществляя контроль, Вы не выявили нарушение?

И вот уже сам допрашиваемый обсуждает недостатки осуществлявшегося им контроля.

Через час довольно трудно вспомнить, что слово «контроль» вообще впервые произнёс следователь. А через полгода это тем более трудно. Особенно если протокол составлен гладко и литературно.

В нём уже нет ощущения, что каждое предложение рождалось в борьбе между вопросом и уточнением. Перед читателем связный рассказ от первого лица. Очень убедительный.

А потом появляется «противоречие»

И вот наступает следующая стадия. Через два месяца новый допрос, уже в суде.

Вопрос:

— Вы контролировали действия Иванова?

Человек:

— Нет. Никакого контроля не осуществлял.

Судья открывает прежний протокол:

— Однако ранее Вы показывали, что контролировали его работу. Почему изменили показания?

Красиво. Теперь обсуждается уже не наличие контроля. Теперь существует противоречие в показаниях. Человек вынужден объяснять:

— Тогда я не это имел в виду...

А выглядит это уже заметно хуже:

раньше говорил одно, теперь, после консультаций с адвокатом, начал отказываться.

Хотя первоначальный «контроль» мог появиться исключительно как следовательская квалификация совершенно нейтрального:

— Иногда спрашивал, как идёт работа.

Вот почему мне не очень нравится фраза:

«Главное — чтобы в протокол записали всё именно так, как ты сказал».

Это действительно важно. Но этого недостаточно. Потому что сначала надо проследить:

а не начал ли ты говорить словами и понятиями, которые тебе незаметно предложил следователь?

Что должен делать адвокат

Не обязательно устраивать скандал после каждого слова «то есть».

Более того, такой адвокат довольно быстро превращает допрос в мероприятие продолжительностью до следующего календарного года. Задача другая.

Замечать момент, когда вопрос содержит предпосылку, которой в показаниях ещё не было.

И возвращать разговор к исходному содержанию.

Не:

— Да, но контролировал я совсем немного...

А:

— Нет. Допрашиваемый не говорил, что осуществлял контроль. Он сказал, что периодически интересовался результатами работы.

Не:

— Я не специально скрывал...

А:

— Из предыдущего ответа не следует, что информация скрывалась.

Не:

— Я не поэтому дал ему больше полномочий...

А:

— Сначала уточним, какие именно дополнительные полномочия, по мнению следствия, ему были предоставлены.

Иногда одно такое уточнение в нужный момент экономит потом несколько страниц жалоб, ходатайств и судебных прений.

И, разумеется, протокол надо читать. Не просто искать там очевидную ложь. Самые неприятные формулировки обычно выглядят вполне знакомо.

Нужно проверять:

  — говорил ли человек именно эту мысль целиком;

  — не исчезло ли условие;

  — не превратилось ли предположение в знание;

  — возможность — в доступ;

  — интерес — в контроль;

  — обсуждение — в согласование;

  — знакомство — в личную заинтересованность;

  — дополнительное внимание одному человеку — в ненадлежащее отношение ко всем остальным.

Вот здесь замечания к протоколу перестают быть формальностью.

Почему мне пригодился мой вечный оппонент

Вернусь к началу. Все приведённые примеры возникли не на допросе. Это была обычная публичная профессиональная дискуссия. Мой собеседник никого не допрашивал. Я не являлся подозреваемым. Никакого процессуального результата наш спор не создавал.

В любой момент я мог написать:

— Валерий Сергеевич, Вы опять спорите не с тем, что я сказал.

Иногда именно так и писал. И всё равно несколько раз подряд воспроизводился один и тот же механизм:

  — исходный тезис;

  — его немного изменённая формулировка;

  — дополнительная предпосылка;

  — вывод из этой предпосылки;

  — новый вопрос уже на основании вывода.

Для меня особенно интересно, что собеседник много лет профессионально работал следователем. В наших прежних дискуссиях он сам неоднократно ссылался на этот значительный опыт, а в одной из предыдущих веток мы уже открыто обсуждали различие нашего профессионального взгляда на уголовный процесс.

Наверное, поэтому я не торопился прекращать эти споры. Мне было интересно смотреть не только на аргументы. Мне было интересно смотреть на технику. В конце концов, показать доверителю реальный многочасовой допрос я не могу. 

А здесь участники сами, добровольно, публично и письменно оставили практически пошаговую запись того, как из одной фразы получается немного другая. Лабораторные условия получились подозрительно хорошие.

Грех было не воспользоваться.

Вместо вывода

Самая опасная фраза на допросе далеко не всегда:

— Признаёте вину?

Иногда значительно опаснее звучит:

— То есть правильно ли я Вас понимаю?..

Потому что дальше человек слышит вроде бы собственную мысль. Почти собственную. Пара слов знакома. Обстоятельства те же. Логика кажется понятной. Хочется только немного уточнить. И уйти, наконец, домой. 

И человек начинает:

— Да, только...

Вот это «да» иногда значительно важнее всего, что будет сказано после слова «только». Следователь получил право двигаться дальше уже внутри предложенной им версии. Потом будет ещё один вопрос. 

Ещё одно небольшое уточнение. Ещё одно «получается». Ещё одно «то есть».

И через несколько часов появится вполне связный протокол. Через несколько месяцев — обвинительное заключение. А потом в суде подсудимый наклонится к адвокату и совершенно искренне скажет:

— Но я же этого не говорил.

И самый неприятный ответ адвоката заключается в следующем:

— В том-то и проблема. Почти всё это Вы действительно говорили. Только общий смысл получился уже не совсем Ваш.

Что с этим делать на настоящем допросе

Главное правило довольно простое:

не отвечать на вопрос, пока вы не согласились с его исходной посылкой.

Если вопрос сформулирован так:

— Почему вы продолжили пользоваться системой после увольнения?

а вы ей не пользовались, ответ:

— Потому что...

уже неправильный.

Нужно:

— Я не продолжал пользоваться системой. Поэтому не могу ответить на вопрос в такой формулировке.

Если спрашивают:

— Кто ещё участвовал вместе с вами?

а вы не признаёте собственного участия:

— Я не утверждал, что участвовал. Вопрос содержит неверную предпосылку.

Если говорят:

— То есть вы контролировали его действия?

а вы сказали только, что периодически получали от него информацию:

— Нет. Я этого не говорил. Я сказал, что он иногда сообщал мне о происходящем.

Именно здесь особенно нужен адвокат. Не для того, чтобы отвечать вместо доверителя. И не для театральных скандалов со следователем. А для того, чтобы заметить момент, когда вопрос начинает жить уже не внутри фактов доверителя, а внутри новой конструкции, предложенной допрашивающим.

Потому что сам допрашиваемый часто этого просто не замечает. Он занят другим. Вспоминает события. Нервничает. Следит за реакцией следователя. Пытается выглядеть убедительно. Старается ничего не забыть. Хочет объяснить всё правильно.

Он хочет домой и что б этот ужас наконец прекратился.
А следователь в этот момент занимается своей профессиональной работой.