Запись больше не говорит сама за себя
Несколько лет назад аудио- или видеозапись обладала почти особой психологической убедительностью.
Свидетель может ошибаться. Участник процесса может лгать. Документ можно составить задним числом.
А запись будто бы просто воспроизводит то, что произошло в действительности.
Сегодня эта логика становится опасной.
Современные технологии позволяют синтезировать речь, моделировать голос конкретного человека, изменять существующую фонограмму, создавать изображение говорящего лица и соединять подлинные и синтетические элементы в одном цифровом объекте.
Поэтому проблема deepfake перестала быть только вопросом информационной безопасности. Она становится вопросом доказательственного права.
Суд слышит знакомый голос. Но достаточно ли этого?
Представим типичную ситуацию.
В уголовное дело представлена аудиозапись. На ней голос, похожий на голос обвиняемого, произносит фразу, которая подтверждает версию обвинения.
Следующий привычный шаг — фоноскопическая экспертиза. Эксперт устанавливает, что голос принадлежит определенному лицу.
Но сегодня этого может оказаться недостаточно.
Необходимо различать два совершенно разных вопроса: принадлежит ли исследуемый голос определенному человеку; и произносил ли этот человек именно эти слова именно в том разговоре, который якобы состоялся в указанное время и при указанных обстоятельствах.
В эпоху синтеза речи эти вопросы уже нельзя автоматически считать тождественными.
Что требует действующий УПК РФ
Специальной статьи о deepfake-доказательствах в УПК РФ пока нет. Но необходимые исходные правила уже содержатся в Кодексе.
ст. 87 УПК РФ требует проверять доказательства путем их сопоставления с другими доказательствами, установления их источников, получения иных доказательств, подтверждающих либо опровергающих проверяемое доказательство.
ст. 88 УПК РФ требует оценивать каждое доказательство с точки зрения относимости, допустимости и достоверности.
На мой взгляд, именно понятие «источник доказательства» приобретает сегодня новое содержание.
Для цифрового объекта недостаточно установить только то, кто принес флешку следователю. Это источник процессуального получения. Но остается другой вопрос — источник возникновения самой информации.
Кто создал файл? Когда? Каким устройством? Это первоначальный файл или копия? Пересылался ли он через мессенджер? Перекодировался ли? Редактировался ли? Сохранилось ли устройство, на котором якобы производилась запись? Существуют ли более ранние версии?
Гражданский процесс уже содержит интересную подсказку
ст. 77 ГПК РФ прямо предусматривает: лицо, представляющее аудио- или видеозапись, обязано указать, когда, кем и в каких условиях осуществлялась запись.
Эта формулировка была создана задолго до массового распространения генеративного ИИ. Но сегодня она выглядит удивительно современной.
Фраза «записано на телефон» при мотивированном оспаривании подлинности уже не всегда отвечает на вопрос об условиях создания цифрового доказательства.
Что говорит Верховный Суд
Полезный ориентир дает Определение Судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда РФ от 4 декабря 2013 г. № 55-АПУ13-14.
По делу исследовались данные флеш-карты автомобильного видеорегистратора. Верховный Суд обратил внимание на то, что носитель был получен с соблюдением требований УПК РФ, исследован, а содержащаяся на нем информация согласовывалась и подтверждалась другими доказательствами.
Интересен сам подход. Запись не существовала в доказательственном вакууме. Имелись носитель, установленный путь его получения и сопоставление с другими доказательствами.
Когда защита заявила о монтаже
Еще показательнее Кассационное определение Верховного Суда РФ от 26 апреля 2012 г. № 9-О12-15.
Защита оспаривала звукозаписи. По ее ходатайству была проведена криминалистическая экспертиза.
Эксперты исследовали принадлежность голоса и наличие признаков монтажа. Обнаруженные технические изменения получили объяснение как возможный результат фильтрации сигнала, кодирования, декодирования, компрессии и иных технических процессов.
Для меня ценен здесь не столько итог дела, сколько метод. Сомнение защиты было проверено посредством специальных знаний. Суд не ограничился формулой: «Доказательств монтажа защитой не представлено».
А если запись никто не оспаривает?
Не нужно впадать и в противоположную крайность. Каждая фотография, аудиозапись или видео не должны автоматически направляться на сложную экспертизу.
Определение Верховного Суда РФ от 6 декабря 2016 г. № 35-КГ16-18 демонстрирует разумный подход.
Лицо сообщило, когда, кем и при каких условиях производилась аудиозапись телефонного разговора. Другой участник ее достоверность не оспаривал и подтвердил факт переговоров.
Отсюда можно сформулировать важное правило: нет спора о происхождении — один уровень проверки. Есть конкретное и мотивированное оспаривание происхождения или целостности — уровень проверки должен повышаться.
Новый закон об искусственном интеллекте эту проблему пока не решает
26 июля 2026 г. принят Федеральный закон № 243-ФЗ «О поддержке развития технологий искусственного интеллекта в Российской Федерации». Основная часть закона вступила в силу 1 сентября 2026 г.
Однако статья 9 «Маркировка информационного материала, созданного с применением больших фундаментальных моделей искусственного интеллекта» вступает в силу только 1 марта 2027 г.
Важно правильно понимать содержание этой нормы. Статья 9 предусматривает, что лицу, использующему большую фундаментальную модель ИИ для создания аудио- и (или) визуального материала, должна обеспечиваться возможность размещения предупреждения об использовании технологий искусственного интеллекта.
Для определенных крупных интернет-платформ также устанавливается обязанность обеспечить пользователям такую возможность.
Это вовсе не означает, что любой материал без маркировки автоматически считается созданным человеком. Закон тем более не устанавливает для суда презумпцию: «нет маркировки ИИ — значит, запись подлинная». Такой нормы нет.
Маркировка и доказательство — разные вещи
Даже после 1 марта 2027 г. маркировка сама по себе не решит проблему судебной достоверности.
Представим две ситуации. На подлинном видео использован ИИ только для удаления фонового шума. На другом видео полностью синтезирован голос человека.
В обоих случаях формальное упоминание об использовании ИИ ничего не говорит суду о том, какая именно часть материала изменена и влияет ли изменение на доказательственное содержание.
Следовательно, маркировка — вопрос информационного регулирования. А достоверность судебного доказательства остается вопросом процесса.
«Монтажа не обнаружено» уже может быть недостаточно
Еще одна проблема — привычная постановка вопроса эксперту: «Имеются ли признаки монтажа?»
В ряде случаев это необходимо. Но в XXI веке этого вопроса может оказаться мало.
Отсутствие классической склейки не отвечает автоматически на вопросы: как возник файл; перекодировался ли он; соответствует ли его структура заявленному устройству; создавались ли отдельные элементы синтетически; соответствуют ли метаданные заявленному времени; существовали ли предыдущие версии файла.
Поэтому экспертиза цифрового объекта должна следовать за развитием самой технологии.
Хэш тоже не является волшебным доказательством подлинности
В юридических дискуссиях часто говорится о контрольной хэш-сумме. Это действительно важный инструмент. Но его возможности нельзя преувеличивать.
Если следователь получил уже измененный файл, вычисление хэша подтвердит лишь то, что после вычисления хэша этот конкретный файл не изменялся.
Хэш не способен сам по себе доказать, что файл был подлинным до его процессуального получения.
Поэтому хэширование необходимо рассматривать вместе с происхождением объекта, метаданными, первоначальным носителем и обстоятельствами получения.
Научная дискуссия уже началась
В 2026 году О.А. Степанов и Д.А. Басангова опубликовали специальное исследование «Technology of Deepfake: Transformation of Evidence Standards in Court Proceedings». Авторы рассматривают deepfake как вызов традиционным стандартам доказывания и обращают внимание в том числе на цепочку происхождения цифрового доказательства.
27 мая 2026 г. Верховный Суд РФ также сообщил о проведении всестороннего анализа судебных дел, связанных с использованием технологий искусственного интеллекта, для формирования единообразных подходов к правоприменению.
Следовательно, проблема уже перестала быть футурологией.
Сначала происхождение — потом содержание
На мой взгляд, постепенно российское доказательственное право должно прийти к простой последовательности.
Если происхождение цифрового объекта мотивированно оспаривается, необходимо сначала выяснить: откуда возник файл; каким способом он создан; сохранился ли первоначальный объект; что происходило с ним до момента процессуального получения; имеются ли признаки изменения.
И только после этого делать выводы из того, что суд слышит или видит.
Особенно важен такой порядок в уголовном судопроизводстве. Включенная в судебном заседании эмоционально сильная запись способна сформировать отношение к обвиняемому еще до разрешения вопроса о ее технической достоверности.
Главное изменение произошло не в законе, а в технологии
ИИ пока не отменил действующих правил доказывания. Он сделал невозможным их формальное применение.
Статьи 87 и 88 УПК РФ существовали и раньше. Но сегодня требование установить источник и проверить достоверность цифровой информации приобретает совершенно другой вес.
Мы больше не можем считать запись достоверной лишь потому, что она правдоподобно звучит.
В эпоху deepfake суду недостаточно спросить: «Что я слышу?» Нужно сначала установить: «Почему я уверен, что именно это действительно было сказано?»
Уважаемый Алексей Валерьевич, добавлю ещё про цифровые доказательства:
С помощью проверки когда полностью прекратились цифровые следы погибшего человека возможно установить почти точную дату (а иногда и точную), когда человек погиб. Это когда бессильна судмедэкспертиза в установлении даты смерти (к примеру, когда труп был обнаружен спустя почти два месяца после гибели). В таких случаях судмедэкспертиза служит как доказательство причины смерти, а прекращение цифровых следов наряду с прекращением естественных следов служит как доказательство точной даты гибели человека.
Уважаемый Олег Юрьевич, Спасибо за важное дополнение. Полностью согласен, что в подобных ситуациях цифровые следы могут приобретать самостоятельное доказательственное значение.
Особенно показателен именно момент одновременного прекращения обычной цифровой активности человека: звонков и сообщений, использования банковских карт и приложений, входов в аккаунты, перемещений мобильного устройства, геолокационных данных, активности в социальных сетях и иных сервисах. Если до определённого момента такая активность была регулярной, а затем одновременно и окончательно прекращается, это действительно позволяет существенно сузить предполагаемый временной интервал наступления смерти.
При этом, на мой взгляд, важно говорить не об одном «последнем цифровом следе», а о совокупности независимых цифровых источников. Один выключенный телефон ещё ничего не доказывает. Но если одновременно прекращаются телефонная активность, банковские операции, перемещения устройства, пользование мессенджерами и иные привычные действия человека, доказательственное значение такой совокупности становится значительно выше.
Именно здесь цифровая криминалистика способна дополнить судебно-медицинскую экспертизу. Судмедэксперт устанавливает причину смерти и возможный временной интервал её наступления, а анализ цифровой активности в отдельных случаях способен этот интервал существенно конкретизировать.
Я бы даже шире поставил вопрос: постепенно формируется новый вид доказательственной реконструкции — установление обстоятельств события по моменту прекращения «цифровой жизни» человека. Для уголовного процесса это направление, на мой взгляд, будет становиться всё более значимым.
Уважаемый Алексей Валерьевич, совершенно верно, следует говорить о совокупности. Я это именую «Цифровое алиби погибшего человека».
Ну а к этом «цифровое рождение», «цифровая смерть», «электронная кардиограмма человека» и так далее. Чуть позже подробнее об этом напишу отдельной публикацией.