В последнее время наблюдается тенденция очень откровенничать на сайте. Вот и я решил раскрыть одно дело из практики. Давайте обсудим с вами очень щекотливый вопрос адвокатской практики. Я не планировал делиться этой историей и намеренно скрыл все сведения, о том, где все происходило, так как сами знаете, я не сторонник подобных сделок, ввиду их явной опасности.
Мы обязательно обсудим некоторые щекотливые темы на апрельской Конференции, но думаю и эта тема будет интересна к обсуждению.
Когда следствие предлагает приизнать хотя бы что-нибудь
В американском уголовном процессе существует институт соглашения о признании вины — plea bargain. Обвиняемый при участии защитника может признать вину по определённому обвинению в обмен на уступки стороны обвинения.
Такая договорённость проходит судебную проверку и не сводится к личным обещаниям следователя.
У нас существует досудебное соглашение о сотрудничестве, взятый бездумно у американцев инструмент, крайне порочный, однако это иной правовой механизм.
Между тем в отечественной следственно-судебной практике порой возникают неформальные договорённости, которые напоминают торг.
Особенно интересна ситуация, когда инициатором такого торга становится само следствие. Именно это произошло в деле моего подзащитного Матвея.
Ему и его товарищу Диме предъявили обвинение в покушении на сбыт наркотических средств. Перспектива была весьма серьёзной.
Но в какой-то момент следователь стала предлагать Матвею признать хотя бы хранение наркотиков.
И здесь возникает первый вопрос: почему следствие, уверенное в покушении на сбыт, вдруг оказывается заинтересовано в признании хотя бы хранения?
Восемнадцать свёртков под автомобилем
Матвея задержали вместе с Димой. Под припаркованным автомобилем обнаружили восемнадцать свёртков мефедрона. Обратите внимание: наркотики находились не в карманах Матвея, не в его сумке, не среди его личных вещей.
Они лежали под автомобилем. Оперативные сотрудники утверждали, что видели, как Матвей выбросил пакет.
Сам Матвей отрицал принадлежность наркотиков
На предварительном следствии он первоначально воспользовался статьёй 51 Конституции РФ. Причём сделал это самостоятельно, ещё до появления в деле защитника.
Для моей практики это достаточно редкий случай.
Впоследствии Матвей дал подробные показания о своей непричастности к преступлению.
Мы последовательно придерживались этой позиции.
На очных ставках сотрудники полиции путались в объяснениях относительно того, что именно наблюдали во время задержания. Выяснилось, в частности, что один из сотрудников, находившийся неподалёку, не всё время смотрел в сторону Матвея и видеть что произошло не мог.
В деле имелась видеозапись. Она позволяла проследить перемещения людей возле автомобиля, но сама по себе не давала однозначного ответа на вопрос, выбрасывал ли Матвей пакет.
На смывах с его рук следов наркотических веществ не обнаружили.
Конечно, отсутствие таких следов само по себе не доказывает невиновность. Однако и показания оперативнвх сотрудников не освобождают следствие от обязанности проверять обстоятельства обнаружения наркотиков.
Положение Димы было иным. При его личном досмотре обнаружили семнадцать свёртков наркотического средства. Впоследствии он указал местонахождение других свёртков.
Матвей и Дима дружили. Но дружба не является доказательством совместного совершения преступления.
Я был убеждён, что виновность Матвея не доказана и уголовное преследование в отношении него должно быть прекращено.
Следствие начинает торговаться
Наша позиция была жёсткой. Мы не соглашались с обвинением и требовали доказательств причастности Матвея к обнаруженным наркотикам. По моей оценке, это поставило в затруднительное положение и следователя, и прокурора.
И тогда появилась идея компромисса
Следователь предложила Матвею признать хранение наркотиков и подтвердить, что он выбросил свёртки под автомобиль.
Я предложил следователю вполне определённый вариант: если речь идёт о компромиссе и следствие действительно считает доказанным только хранение, пусть изменит обвинение на соответствующую статью.
Однако следователь категорически отказалась
Получалась весьма любопытная конструкция.
От обвиняемого требовали признать хранение, но официально отказываться от обвинения в покушении на сбыт не собирались.
Именно это обстоятельство меня особенно настораживало.
Ведь признание хранения наркотиков не исключало возможности обвинительного приговора по более тяжкой статье, если суд сочтёт доказанным умысел на сбыт.
Следователь не могла гарантировать Матвею ни переквалификацию, ни конкретное наказание. Это были лишь слова следователя.
Матвею, томившемуся в СИЗО предложение казалось крайне заманчивым. Мы провели с ним и его мамой длительные часы рассуждений на тему гарантий и безопастности.
Почему обвиняемый поверил следователю
Конечно же, нельзя забывать о психологическом состоянии человека, находящегося под стражей. Адвокат оценивает доказательства, перспективы обжалования, судебную практику и возможные правовые последствия.
Обвиняемый думает прежде всего о том, сколько лет ему придётся провести за решёткой.
Матвей рассудил по известному принципу: лучше синица в руках, чем журавль в небе. Он поверил следователю. Сыграла свою роль и солидарность с Димой, который признавал вину. В результате Матвей решил изменить позицию и признать хранение наркотиков.
Но для меня проблема заключалась в том, что следствие так и не доказало, что эти наркотики вообще принадлежали Матвею.
Я не утверждал, что обладаю абсолютным знанием о его невиновности. Я утверждал другое: представленные доказательства не позволяли, по моему убеждению, признать его виновным. Это принципиальная разница. По моему мнению дело обязано было быть прекращено производством в отношении Матвея.
Адвокат и подзащитный расходятся во взглядах
Теперь подхожу к самому сложному. Должен ли адвокат поддерживать любую позицию обвиняемого?
С одной стороны, воля доверителя имеет определяющее значение. Защитник не вправе произвольно навязывать ему собственную версию событий. С другой стороны, адвокат самостоятельный профессиональный участник уголовного судопроизводства, а не человек, обязанный безоговорочно одобрять каждое решение подзащитного.
Пункт 3 части 4 статьи 6 Федерального закона «Об адвокатской деятельности и адвокатуре в Российской Федерации» запрещает адвокату занимать позицию вопреки воле доверителя, за исключением случая, когда защитник убеждён в наличии самооговора.
Но как быть, если адвокат не может с уверенностью утверждать, что доверитель оговаривает себя, однако убеждён в недоказанности обвинения?
Как поступить, если подзащитный предпочитает не проверку доказательств, а надежду на обещанное следователем снисхождение?
Моя ситуация осложнялась ещё и тем, что дело направлялось в суд с обвинением в покушении на сбыт.
Было у меня подобное в практике, но тогда объективно деваться было некуда.
Я не хотел продолжать защиту, построенную на доверии к обещаниям следователя
Если бы признание хранения не привело к ожидаемому результату, а суд назначил длительный срок за покушение на сбыт, последствия для Матвея могли быть совершенно иными. Я не хотел участвовать в выборе подобной стратегии и впоследствии отвечать своим профессиональным именем за её последствия.
Расторжение соглашения
Мы с Матвеем обсудили сложившуюся ситуацию и пришли к обоюдному решению расторгнуть соглашение и найти более рискованного адвоката.
Матвей был передан в надежные руки.
Приговор
Суд признал Матвея виновным в незаконном хранении наркотических средств без цели сбыта по части 2 ст. 228 УК РФ. Покушение на сбыт в окончательной квалификации отсутствовало. Суд применил ст. 64 УК РФ Матвею назначили один год лишения свободы. Дима получил такое же наказание. Время нахождения под стражей было зачтено в срок наказания.
Да, такие приговоры есть в городе Москве!
Правильное решение?
Но означает ли это, что Матвей правильно поступил, поверив следователю? Удачный исход рискованного решения ещё не доказывает правильности самого решения. Матвею повезло. Но суд мог сохранить более тяжкую квалификацию, и тогда признание хранения вовсе не обязательно спасло бы его от многолетнего лишения свободы.
Я уверен, что принципиальная позиция защиты заставила следствие искать компромисс. Но доверитель воспользовался этой возможностью иначе, чем я полагал правильным.
И теперь мне интересно ваше мнение.
— Должен ли адвокат продолжать защиту, если обвиняемый признаёт вину, хотя защитник убеждён, что обвинение не доказано?
— Где проходит граница между обязательным уважением воли доверителя и профессиональной самостоятельностью адвоката?
— Как вы оцениваете предложение следователя признать менее тяжкое преступление при категорическом отказе официально изменить предъявленное обвинение?
— Этично ли в такой ситуации по взаимному согласию прекратить соглашение и обеспечить замену защитника? Как это соотносится с запретом адвокату отказываться от принятой защиты?
— Должен ли адвокат учитывать риск для собственной профессиональной репутации, если подзащитный самостоятельно выбирает стратегию, которую защитник считает опасной?
— И наконец, самый интересный вопрос: изменился бы ваш ответ, если бы Матвею назначили не один год за хранение, а длительный срок за покушение на сбыт?
Коллеги, предлагаю обсудить не только нормы закона и адвокатской этики, но и реальную практику
Как бы вы поступили на моём месте? Продолжили бы защиту, несмотря на принципиальное расхождение позиций, или попытались бы по согласованию с доверителем завершить своё участие в деле?
Рейтинг публикации:
«
Уважаемый Владимир Юрьевич, расторгнув соглашение с доверителем, Вы поступили правильно, и Вы ведь сами прекрасно понимаете, что обещания следствия могли так и остаться обещаниями, но Вы не пошли на сделку с совестью (handshake)
Уважаемый Иван Николаевич, спасибо боьшое Вам за интерес к публикации и комментарий! На самом деле тема очень болезненная. Мы вкладываем в дело не только знания, но и часть своей жизни. И конечно не хочется быть подопытным у следователя.